Книга Тонкий лед на глубине, страница 99 – Алексей Градов

Седых втолкнули внутрь теплого чрева «Хивуса». Металлический комингс люка лязгнул, отсекая фигуру убийцы, и оператор выключил фонарь, опустив камеру на ремне.

Шелест перевел взгляд на средний салон спасательного судна, просматривавшийся сквозь двойные иллюминаторы рубки.

Там, в пассажирском отсеке, обстановка была иной. Контраст между вымороженной каменной могилой форта и обитаемым пространством катера бил по глазам. Внутри салона работала мощная климатическая установка: воздух вибрировал от сухого, обжигающего тепла температурой под двадцать пять градусов, пахло сладковатым медицинским антисептиком, свежим чаем и пластиковой обшивкой кресел.

Елену Васину усадили в глубокое амортизационное кресло у правого борта.

Девушку укутали с головой в широкое шуршащее полотнище из металлизированной майларовой пленки — серебристое термоодеяло космического типа отражало инфракрасное излучение, создавая локальный тепловой кокон. Из серебряного свертка виднелось лишь ее бледное лицо с черными кругами вокруг ввалившихся глаз. Васина обеими руками — дрожащими, с почерневшими от копоти ногтями — прижимала к губам полулитровую кружку из нержавеющей стали. Горячий, крепкий чай с сахаром обжигал пересохшие губы; она пила мелкими, судорожными глотками, не моргая и глядя в одну точку на противоположной переборке. Рядом на столике лежал индивидуальный ингалятор с увлажненным кислородом, приготовленный фельдшером.

В двух метрах от нее, на продольном диване медицинского блока, полулежал Илья Барышев.

Старый дизелист сидел расстегнутый до тельняшки. Его промасленную, заиндевевшую телогрейку спасатели срезали и бросили в утилизационный мешок у входа. Судовой врач ледокола — плотный седеющий хирург в стерильных одноразовых перчатках — заканчивал первичную хирургическую обработку черепно-мозговой раны механика.

В воздухе остро пахло спиртом, йодопироном и раствором новокаина.

Врач ловкими, быстрыми движениями наложил три шелковых узловых шва на рассеченный край височной мышцы Барышева. Механик сидел с закрытыми глазами, стиснув зубы с такой силой, что на скулах ходили желваки, но не издал ни звука. Когда игла в последний раз пробила кожу, дизелист лишь шумно, со свистом вытолкнул воздух через ноздри: — Делов-то, док… Залатал, как сальник на помпе. До свадьбы зарастет.

— Молчи уж, механизатор, — ворчал врач, накладывая поверх раны плотную асептическую повязку и фиксируя ее эластичным трубчатым бинтом-«чепцом». — У тебя компрессионная гематома миллиметров на восемь и сотрясение средней тяжести. Еще полчаса в том мазутном погребе на сквозняке — и отек мозга гарантирован. Сейчас антибиотик вколю и капельницу с реамберином поставлю. Лежи смирно, до Новой Ладоги три часа ходу.

Барышев слабо качнул забинтованной головой, открыл один воспаленный глаз и поймал сквозь стекло иллюминатора взгляд Шелеста, стоявшего на пирсе. Механик медленно, с усилием поднял здоровую правую руку, сжатую в тяжелый, заскорузлый кулак с выставленным вверх большим пальцем.

Шелест ответил коротким кивком.

Майор Костылев, стоявший у трапа катера с тяжелой следственной папкой под мышкой, повернулся к Шелесту.

— Марк Анатольевич, пора на борт, — негромко произнес следователь СК. — Мы закончили опись на втором этаже. Группа фиксации свернулась. Тепловые пушки оставлять нельзя — они на балансе отряда, а станцию законсервируем. Доктор ждет тебя в салоне, твою руку нужно промыть и наложить противоожоговый гидрогель, пока некроз глубже не пошел. Садись.