Книга Без шансов уцелеть, страница 174 – Юнь Хуянь

Ли Цзялян лежал, глядя на закопченную лампу на низком столике. Фитиль трепетал, то гас, то вспыхивал, но от него исходило такое живое тепло, что в груди разливалась радость.

— Лао Лэй, у тебя остались конспекты для подготовки к экзаменам? – внезапно спросил Цзялян.

— Конечно, – отозвался Канмэй. – Математика, химия, физика – полный комплект. А тебе зачем?

— Дай взглянуть. Не знаю, правда, поможет ли, если зубрить в последний момент, но все-таки…

Лэй Канмэй засмеялся от радости.

— Так ты решился? Пойдешь сдавать Гаокао?

— За это надо благодарить Уюньцигэ, – ответил Цзялян, глядя на девушку. – Помнишь, что ты сказала? Мы, пастухи, не можем смотреть, как уходит жизнь. Пока бьется сердце, надо бороться.

Уюньцигэ молчала, потом опустила голову и тихо вышла из комнаты.

— Я что-то не то сказал? – растерянно спросил Ли Цзялян, глядя ей вслед.

— Лао Ли… может, тебе и не стоит уезжать. У нас сотня причин сбежать отсюда, но у тебя есть одна причина остаться.

Результаты пришли в январе следующего года. Лэй Канмэй поступил в Университет традиционной медицины и ходил, светясь от счастья. Ли Цзялян сдал посредственно, и его приняли в самое заурядное учебное заведение, отчего он был мрачен и угрюм. Канмэй пытался отвлечь друга, но тот лишь криво усмехнулся.

— Ладно, что вышло, то вышло. Сперва вернусь в Пекин, а там посмотрим, как дальше быть. Я ведь с детства к искусству тянулся – может, подучусь пару лет и попробую все-таки поступить в художественный институт.

Уезжать все же пришлось.

Вечером, накануне отъезда из Хулинцзы, все, кто проходил там практику, собрались в зале революционного комитета: кто-то тянул вино прямо из бутылки, кто-то, кутаясь в одеяло, сидел на кане, кто-то грыз арахис, а кто-то просто сидел, уставившись в огонь. Когда Ли Цзялян взял аккордеон, все подхватили сначала грустную «Тропинка узкая, петляет вдаль, уводит в туман…», потом звонкую «Мы шагаем по великой дороге, гордо и весело!», от которой, казалось, крыша дрожит, а за ней нежную, протяжную «Какая тихая ночь, лишь моя музыка бродит по степи…» и наконец – горькую, как прощание «Откуда ты, друг мой? С берегов Сиху, что в Ханчжоу, теперь живу здесь, в далекой деревне, в забытом краю…». Тоска пьянила, слезы блестели у всех на глазах.

Неожиданно пальцы Ли Цзяляна быстро забегали по клавишам, мелодия электрическим током прошила воздух, и все вскочили, заголосив во все горло: «Движение морей зависит от Кормчего, Жизнь и рост зависят от Солнца».

В кипящем от звука и жаркого дыхания зале только двое – Лэй Канмэй и Уюньцигэ – тихо сидели в углу. Уюньцигэ смотрела на все это буйство, не зная, что делать, а взгляд Канмэя был холоден.

Девушка вскочила, распахнула дверь и выбежала из зала.

Все смолкли и уставились на Ли Цзяляна. Тот обратился к Лэй Канмэю:

— Иди, глянь, что с ней опять.

Во дворе стояла повозка с поднятыми оглоблями, Уюньцигэ держалась за перекладину, плечи ее подрагивали. Лэй Канмэй подошел, хотел что-то сказать, но слова застряли в горле.

— Он забудет меня, – шептала девушка, всхлипывая.

— Не забудет… – произнес Канмэй. – Лао Ли не такой.

— Не надо утешать, – прошептала Уюньцигэ. – Даже самая глупая женщина чувствует, если ее перестают любить…

На следующее утро, еще до рассвета, председатель подъехал на тракторе к общежитию, чтобы отвезти молодых практикантов на автобусную станцию. В те времена рядом с Хулинцзы еще не проходило шоссе, и то, что называли автобусной станцией, представляло собой место посреди проселка, где в землю была вбита дощечка, – туда утром и вечером проходил один-единственный автобус из уездного города. Станция далеко, степь велика, и чтобы успеть на утренний автобус, приходилось вставать затемно и выезжать еще до рассвета.