Книга Урок обольщения, страница 45 – Валерий Шарапов

Жалость — это такое… Колька помнил, как однажды Оля что-то такое из Горького процитировала, что-то про «не унижать человека жалостью». А батя улыбнулся эдак, по-хорошему, по-умному, как только он умеет: «Я тебя, Олюня, уверяю: задыхался Горький в своих Горках и об одном лишь мечтал: чтобы пожалел его кто. Жалость — она куда сильнее любой любви».

Колька мотнул головой, вытряхивая сопли и розовый туман, хмыкнул, закурил, пошел домой. Пусто там, хорошо, думается легче и о вещах осязаемых, конкретных. Помечтать на сон грядущий о повышении производительности — ну и баиньки.

Беда в том, что не поймешь пути обиженных девчат. Когда Колька, по хорошей такой дуге обходя место подслушанного разговора, был уверен, что уже спасся, его как раз и вынесло на Тосю.

Она сидела на поваленном дереве, закрыв лицо руками, плечи у нее не дергались, то есть она не плакала. Это и было, как почуял парень, самое плохое. Колька, поколебавшись, все-таки подошел и потрепал ее по плечу:

— Тося, что ты?

Она открыла лицо — абсолютно сухие глаза, и Колька струсил: ну как кинется к нему с жалобами. Однако Тося лишь произнесла, спокойно так:

— А, Коля. Здравствуй. Я просто…

Парню стало стыдно, он прервал девушку:

— Тось, не надо. Я подслушал. Случайно.

Она улыбнулась:

— Я зря пришла. По привычке. Привыкла к тому, что Андрей всегда выслушает, может, и посоветует — пусть и просто тереть все к носу… а сейчас не то. Коля. У них это все серьезно было, да?

Колька сделал вид, что недопонимает:

— Ты о чем?

Она попросила мягко:

— Не надо. Ты добрый, честный, ты его друг. Ты же все понимаешь. Я про Лехнович.

Хотелось бы наврать с три короба, но язык не повернулся, сказал, как и думал:

— Он любил, она нет.

Тося кивнула и потянулась к затылку, чуть морщась. Немного поколебавшись, она начала снова:

— Коля, я не хотела никому ничего говорить. Я же понимаю, как он… как это со стороны… В общем, Коля…

Сказала и замолчала.

— Тось, что?

— Тогда, когда это все случилось, — она снова поднесла руку к затылку, — когда случилось, на пустыре, в начале сентября. Ведь это она была там.

— Да, была, — подтвердил Колька осторожно, — когда мы подоспели, она пыталась вам помочь.

— Я не про это. Она и еще один человек тащили того. Который потом умер. И она сказала, — Тося, картавя, проговорила: — «…пихай в чегтов согтиг».

Кольку передернуло. Помолчав, он все-таки решил разубедить:

— Тося, этого не может быть.

— Знаю, Коля. Все знаю и понимаю. Только это была она.

— Мало ли кто…

— …и человек, что был с ней, — хромой, как Калинка.

Хотелось хохотнуть, само собой, сдержался — тут ржать нельзя, тут горе, глубокое, как овраг. Пока он подбирал слова, Латышева встала, протянула руку:

— Спасибо, что пожалел, Коля. Ты добрый, и Оля добрая, до ужаса вы добрые люди. Может, и напрасно, но я ни слова больше не скажу.

И, прежде чем Колька успел что-то отметить, Тося исчезла — просто фух, только что была — и нету. Она легонькая, худенькая, тает, как туман.

К Андрюхе он в этот раз не пошел, пошел назавтра. Поработали, посидели, почесали языки, но ни о чем постороннем не разговаривали. И о Тосе тоже.

Осень в этом году порадовала, долго держалась и как-то очень быстро уступила место зиме, без слякоти. В одну ночь все заледенело, потом повалил снег — так и улегся. Отличный снег! Было его ровно столько, чтобы радоваться, и не настолько, чтобы тонуть по маковку. Можно сказать, снег выпал, все тихонько укрыл, давая всем возможность начать жизнь с чистого листа.