Книга Венецианский роман, страница 25 – Карло Фруттеро, Франко Лучентини

— Ну как же, здесь шагу нельзя ступить, чтобы не наткнуться на следы чьей-то судьбы!

Но это же чужие Schicksale, судьбы, вековой давности, в поразительно густой концентрации. Именно из-за этого мы ощущаем такое бессилие, исключенность из книги истории. Как можно рассчитывать на важность собственной личности, когда идешь по какой-нибудь улочке высокой экзистенциальной значимости? Или претендовать на то, что ты раскрутишь здесь свой маленький клубок Фатума? Ясно, что Судьба уже истратила все возможные ресурсы на то, чтобы этот город получил свой несравненный Gemüth, уют, и свою совершенно особую душу. И теперь тебе ничего не остается, как охотиться за сувенирами, стеклянными или кружевными Andenken, которые ты увозишь с собой…

Я пытаюсь припомнить нашу болтовню (я ведь тоже участвовала в ней) не для того, чтобы себя помучить, а чтобы найти какие-то значащие совпадения, предупреждения, мораль, – мораль тех сказок, в которых неосторожная героиня грубит старушке, сидящей за прялкой у своей хижины, а потом, когда уже слишком поздно, обнаруживает, что это была могущественная колдунья.

Наконец, разговор перешел на вечную тему – венецианскую живопись, самую выдающуюся, не сравнимую ни с какой другой, – что привело к драматическому моменту. Кто-то, скорее всего писатель (оказалось, что он не из Австралии, а из Торонто), упомянул Пьетро Аретино и его многочисленных врагов. Раймондо назвал среди этих врагов художника Джованни Антонио да Порденоне, которого, по рассказу Вазари, отравил, возможно, сам Аретино, или Якопо Сансовино, или вообще Тициан. Мистер Микоччи не замедлил процитировать высказывание Беренсона о Порденоне, который, «хоть и покрыл фресками половину Венеции, остался художником глубоко провинциальным». Немец-искусствовед с жаром выразил свое несогласие и начал объяснять, почему Беренсон неправ и почему его оценку необходимо пересмотреть, но через три минуты никто его больше не слушал.

А поскольку я сидела рядом с ним на диване, и возможности сбежать у меня не было, и к тому же сама разбиралась в живописи, я оказалась для него идеальным слушателем. И когда я созналась, что ничего не знаю об этом художнике, и попросила рассказать о нем, моя судьба была решена. Профессор с радостью начал, как говорится, «заливать мне уши» подробностями жизни Порденоне.

Я слушала его со скукой, еле сдерживая зевоту, но в глубине сонной души все же испытывала симпатию. Этот человек не был торговцем и не старался поднять, с выгодой для себя, стоимость картин Порденоне на мировом рынке. Порденоне ему нравился по-настоящему, увлекал его по-настоящему и действительно казался ему недооцененным, точнее, жертвой несправедливой оценки. Пожалуй, он был прав: бедный провинциал был эстетически раздавлен (если и не ликвидирован физически) Тицианом & Co, а сейчас нуждается в оценке более беспристрастной и справедливой.

И что мне стоило обещать профессору, что послезавтра утром, нет, скорее днем, я отправлюсь восхищаться работами Джованни Антонио Порденоне, разбросанными по всей Венеции? Решительно ничего. И я обещала сделать это без малейшего предчувствия.

Из уважения к единственному клиенту, который заканчивает свой ужин за угловым столиком, хозяйка и официантка траттории «Два моста» держат звук телевизора приглушенным. Впрочем, телевизор находится в большом зале, где свет выключен и столы не накрыты – ведь туристический сезон кончился. Идет фильм, от которого в маленький зал доходят только глухие звуки моторов и частые потрескивания – по-видимому, автоматные очереди.