Книга Венецианский роман, страница 53 – Карло Фруттеро, Франко Лучентини

Он сбросил свою мокрую тогу и начал быстро одеваться, покрывая одеждой шрамы своих ран – боевых или небоевых, какая разница?

На нем строгая темно-зеленая униформа, с двумя рядами золоченых пуговиц. Такая в прежние времена могла бы быть на верноподданном Габсбургской монархии или царя всея Руси, а сейчас в нее одет портье Оресте Нава. Он застыл у стойки, слегка расставив руки и опираясь пальцами на поверхность красного дерева.

Это его профессиональная поза, усвоенная и ставшая привычной за почти полувековую карьеру – службу в отелях высшего класса Европы, Америки и даже Азии (три года Нава провел в Сингапуре). Но с некоторого времени эта поза начала его утомлять, и теперь он мечтает о том, как уйдет на пенсию и будет жить со своей овдовевшей сестрой в какой-нибудь маленькой лигурийской деревушке. Спина у него уже не та, что раньше.

И вообще все теперь не такое, как раньше, думает Оресте Нава, машинально следя глазами за движениями девочки лет пяти-шести, которая молча, сосредоточенно прыгает по кусочкам мраморного пола, не покрытого ковриками. В старое время нашлось бы кому ее остановить: при ней была бы няня, или гувернантка, или монахиня, или незамужняя тетка. Сейчас же при ней только отец, а он сидит себе в кресле, читает газету, и до остального ему и дела нет.

Девочка прыгает по одному и тому же зигзагообразному маршруту, по узкой тропинке между ковриками, где видны красные и белые мраморные плитки. Она прыгает на одной ножке, со сжатыми кулачками, опустив голову, и не видит пару из номера 104, которая только что вышла из-за колонны и остановилась около афиши театра «Фениче», а это как раз на девочкином пути.

Сейчас она на них налетит, понимает Оресте Нава, но не двигается с места. Пара из номера 104 – известный тележурналист и его (на данный момент) подружка, пухлая, вульгарная, в каких-то немыслимых сапогах. Когда девочка врезается в нее, толстозадая деваха теряет равновесие и обрушивается всем своим весом на спутника, который с трудом удерживает ее на ногах; при этом у него изо рта выпадает горящая сигарета. Из раздутых губ девицы вылетает яростный свист: «Ах ты, зас***ка!»

Луиджи, молоденький рассыльный, – он стоит рядом с тремя сидящими на диване неподвижными арабами – прыскает и смотрит на Оресте Наву, а тот отвечает ему ледяным взглядом.

Над такими вещами не смеются. Такие вещи не должны происходить. С прежними клиентами такое не случалось. Но Луиджи, хоть он и хороший, смышленый паренек, этого не понимает. Он не виноват в том, что все стандарты, модели, мерки прошлого утеряны, и никакие школы гостиничного дела, никакие курсы информатики, никакой компьютер не может это заменить.

Оресте Наву мучает смутная мысль, что он должен был бы это сделать вместо компьютера, что он должен нажимать на клавиши своей памяти, объяснять, учить, передавать свой почти полувековой опыт; но он с горечью осознает (даже выражение его лица изменилось: опустились уголки рта), что у него нет ни слов, ни понятий, нужных, чтобы выразить то, что ему кажется совершенно ясным. Ни Луиджи, ни кто-либо другой никогда не узнает, как много разных образов проплывают на его мысленном экране, когда он произносит «в прежние времена». Этот огромный богатейший альбом, где заключено его прошлое, никому не интересен, он навсегда исчезнет в лигурийской деревушке вместе с его хозяином.