Книга Ловелас. Том 8, страница 2 – Илья Взоров

— Тогда поезд.

— Достану билеты на «Красную стрелу», — сказал Кулагин, и в голосе у него появилось что-то живое. — Достану, даже не сомневайтесь.

* * *

Московский вокзал вечером был почти пуст.

Из репродукторов шла траурная музыка — та же самая, одна и та же запись по кругу, с шипением на стыке. Носильщики стояли без дела и курили в стороне. Буфет был закрыт на висячий замок.

А вот портретов ещё не повесили. Не успели.

Кулагин довёл нас до вагона, вручил билеты, пожал руку и потоптался.

— Кристофер. Если что-нибудь понадобится… — Он не договорил и махнул рукой. — Впрочем, что тут теперь понадобится.

— Спасибо, Пётр Игнатьевич.

— Не за что.

Он ушёл по перрону, сутулясь, и я подумал, что этому человеку сегодня страшнее, чем мне.

«Красная стрела» шла пустая.

В нашем вагоне из десяти купе были заняты три: наши два и ещё одно, в дальнем конце. Проводница ходила по коридору с растерянным видом человека, у которого работы вдвое меньше обычного и от этого только хуже.

Вере досталось отдельное купе, через одно от моего. Она сказала «спокойной ночи» ещё на перроне, и я не стал спорить: ей нужно было побыть одной, а мне, честно говоря, тоже.

Поезд тронулся ровно в двадцать три пятьдесят пять — секунда в секунду, несмотря ни на что.

Через полчаса я накрутив себя, вышел в коридор попросить чаю и развеяться. Уже не мог по сотому кругу прогонять всю эту историю через себя.

У окна уже стояли двое.

Пожилые, обоим за пятьдесят, оба в хороших костюмах и оба без галстуков — сняли, видимо, сразу после отправления. Один плотный, круглолицый, с редкими зачёсанными волосами. Второй повыше, тяжёлый, с крупными руками и мрачным лицом. Он держал в руках пепельницу, в которую оба курили.

Разговор при моём появлении оборвался.

Я кивнул и встал у соседнего окна.

Они помолчали, потом плотный посмотрел на меня внимательнее. Потом ещё внимательнее.

— Простите, — сказал он. — Вы Кристофер Миллер?

Я обернулся.

— Да. А откуда вы меня знаете?

— Так о вас сегодня в «Правде» написали.

Он ушёл в своё купе и почти сразу вернулся с газетой, передал мне ее. Я раскрыл, нашел себя любимого.

Заголовок: «Американский издатель о свободе печати и охоте на ведьм». Ниже — моя фотография у чёрного фаэтона, рука на дверце, улыбка во весь рот. Фотограф Правды постарался.

Я пробежал глазами текст.

Отработали чисто, надо отдать должное. Сегрегация — вся. Маккарти, зал триста восемнадцать, юрист Кон, требование убрать камеры — всё на месте, и даже с подробностями. Безработица — на месте. Мысль про то, что читатель складывает правду из врак трех газет, — вырезана начисто.

И, разумеется, никакого дела врачей. И никакого вопроса про то, что было бы с редактором, который написал бы разгромную передовицу про члена Президиума.

Ну, этого я и не ждал.

— Хороший материал, — сказал я. — Спасибо, что показали. А вы, простите, кто?

Плотный протянул руку.

— Андрианов. Василий Михайлович. Первый секретарь Ленинградского обкома.

Второй, мрачный, подал руку тоже.

— Игнатов. Николай Григорьевич. Второй секретарь.

Я пожал обе.

И подумал, что за одиннадцать месяцев в этом веке привык к таким совпадениям, а привыкать к ним нельзя.

— Едете в связи с… — Я не закончил.

— Да, в связи, — покивал Андрианов. — Срочно вызвали.