Книга Ловелас. Том 8, страница 3 – Илья Взоров

— Похороны?

— И похороны тоже. — Игнатов достал папиросы, предложил мне, я отказался. — Собирают всех. Первых секретарей республик, краёв, областей.

Он закурил и добавил, глядя в окно:

— Второй раз за два месяца, между прочим.

Помолчали.

За стеклом было черно, только изредка пролетал фонарь на переезде.

— Скажите, — начал Андрианов осторожно, — а у вас там, за границей, как это воспримут?

— Пока не знаю. Я весь день был в Ленинграде. Думаю, выразят соболезнования, будут договариваться с новым руководством. С кем кстати? Есть мысли?

Андрианов покосился на меня.

— Николай Григорьевич…

— Да брось. — Игнатов махнул папиросой. — Его в «Правде» на третьей полосе напечатали!

Андрианов подумал. Потом решился.

— С правительством всё ясно, — сказал он. — Правительство вместо Маленкова возглавит Лаврентий Павлович. Он председатель комиссии по похоронам!

Игнатов затянулся.

— Правительство — ладно. А партия?

И вот тут они оба замолчали надолго.

— Суслов, — сказал наконец Андрианов.

— Суслов, — согласился Игнатов без всякого энтузиазма.

— Он секретарь ЦК, занимается идеологией. Человек аккуратный, никогда не лезет вперёд и никогда не ошибается.

— Он сухарь.

— Сухарь, — не стал спорить Андрианов.

Игнатов усмехнулся, но невесело.

— Ещё Поспелов остался. И Шаталин.

— Поспелов — историк. Он «Правдой» руководил, он на партию не потянет. А Шаталин — кадровик.

— Каганович?

— Лазарь Моисеевич? — Андрианов покачал головой. — Ему шестьдесят. И он не тот человек, чтобы возглавлять партию.

— Ворошилов.

— Климент Ефремович — это Президиум Верховного Совета. Это, извини, для встреч и вручений. Ему за семьдесят.

— Остается Микоян, — сказал Игнатов.

Тут Андрианов помолчал дольше обычного.

— Не могу сказать, — сказал он, наконец. — Тут темная история.

— Может коллективное руководство?

Оба повернулись ко мне.

— В смысле? — сказал Андрианов.

— В прямом. Если не будет первого секретаря КПСС?

Игнатов посмотрел на меня очень внимательно.

— Об этом уже говорили, — сказал он. — В марте. Про коллективное руководство. Это даже в постановлении записано.

— И как?

— А никак, — пожал плечами он. — Всем руководил Никита.

Больше на эту тему никто не сказал ни слова.

Стояли ещё минут десять. Говорили про пустяки: про то, что поезд идёт полупустой, что в Ленинграде холоднее, чем в Москве, понравился ли мне городе — музей под открытым небом… Сетовали, что если бы не все это, то ох, сколько бы мне всего показали!

Игнатов выкурил ещё две папиросы. Пепельница была полна.

Потом Андрианов посмотрел на часы.

— Первый час, Николай Григорьевич.

— Да, спокойной ночи, Кристофер!

— Доброй ночи!

Мы разошлись по купе.

Московский вокзал в Ленинграде и Ленинградский в Москве и без того близнецы, а сегодня они стали копиями окончательно.

Тот же приспущенный флаг с чёрной лентой. Те же включенные репродукторы под сводами, транслирующие траурную музыку. Бетховен, потом Штраус, потом что-то струнное, чего я не опознал, потом опять Бетховен.

Народу было мало, все с постными лицами. Даже дети не шалят.

Вера остановилась у стоянки такси. Очереди не было, водители стояли в кружке, курили.

— Мне в МИД, — сказала она. — Надо получить инструкции.

— Тебя подвезти? Можем на одном такси поехать.

— Не надо. — Она поправила косынку. — Кристофер… я не знаю, что мне скажут. Может, программу свернут совсем. Может, меня снимут.