Книга Бостонская ведьма, страница 31 – Андреа Каталано

— Я буду у себя в мастерской.

Мэгги поймала его за руку и, склонив голову на грудь, расплакалась.

— Ты прав. Ты всегда прав. Я не знаю, что со мной. Не понимаю, почему не успеваю подумать, прежде чем открыть рот. Будто какая-то дурная сила заставляет меня говорить до того, как я хорошенько взвешу каждое слово. Это моя слабость. Ненавижу себя и свой язык.

За все минувшие годы Мэгги все-таки иногда признавала, что где-то оплошала или зря вспылила. Подобное происходило нечасто, но если уж происходило, то напоминало потоп – словно Мэгги до поры сдерживала внутри грозовые тучи, полные терзаний и ненависти к себе, а потом те разрешались ливнем, который никак не удавалось унять. Но никакой нужды так жрать себя поедом не было, да и Томас, если так вдуматься, не имел права упрекать ее за тот самый характер, которого не хватало ему самому, за который он и любил Мэгги.

— Не надо слез, девочка. Ган дьо́ра, а ха́лин’^[22], – Томас чмокнул ее в макушку через чепец.

— Прости, Томас. Не сердись на меня, прошу. Я люблю тебя больше всего на свете. Пожалуйста, прошу тебя, не сердись на меня… – и она разрыдалась с удвоенной силой. Рубаха на его груди начала пропитываться ее слезами.

— Я не сержусь на тебя, банрин.Но ты должна вести себя поаккуратнее. И думать, прежде чем говорить, чтобы не расстраивать окружающих. Не давай им повода тебя не любить. Постарайся не угодить в такие же неприятности, как в Лондоне, хорошо?

— Да, – всхлипнула она. – Я постараюсь.

* * *

А в то же воскресенье, когда Томас и Мэгги уже выходили из молельного дома вместе с остальными горожанами, кто-то окликнул их:

— Матушка Джонс, подождите, пожалуйста!

Они обернулась – к ним торопливым шагом направлялась миссис Мэйсон, придерживая на плечах шаль: день выдался весьма ветреный. Ее муж шел следом, придерживая шляпу.

Миссис Мэйсон подошла ближе и, положив Мэгги на плечо руку, обтянутую перчаткой, крепко его сжала.

— Спасибо, – прошептала миссис Мэйсон, затем улыбнулась во все зубы Томасу – такой лучезарной улыбкой, какую сложно было ожидать от этой женщины. А затем хихикнула и удалилась прочь, крепко ухватив мужа под локоть. А тот оглянулся и, приподняв шляпу, отсалютовал Мэгги, а потом – вот дела! – еще и подмигнул!

Некоторое время Томас и Мэгги шли по дороге молча, оба удивленные таким возмутительно публичным и легкомысленным проявлением благодарности.

— Я же говорила, – заметила Мэгги наконец, – что никогда не ошибаюсь.

— Что ж, в данном случае, кажется, ты и впрямь сотворила очень доброе дело, – откликнулся муж.

* * *

Постепенно к Мэгги начали обращаться все чаще, и не только в самом Чарльзтауне – приезжали к ней и из Бостона, и из Кеймбриджа, и из Дорчестера. В народе ее называли целительницей, но Сэм как-то сказал Томасу, что пару раз слышал, как в забегаловках ее величали ведуньей. И это беспокоило, потому что от ведуньи оставался один шаг до ведьмы, а ведьмы стоило бояться. Потому что от этого слова везде были одни несчастья, неважно, в Старой Англии или в Новой. И Томас, как и многие другие, слышал истории о ланкастерских ведьмах, осужденных в прежние времена. Да что уж там, даже в последнюю пару лет нет-нет да и долетали слухи о судах над ведьмами по всей Восточной Англии.

Пуритане, основавшие Массачусетскую колонию, притащили из Старой Англии и весь свой религиозный пыл. Томасу доводилось слышать в пабе рассказы о двух женщинах по фамилиям Хатчинсон и Дайер, которых изгнали из Массачусетса за ересь, назвав орудиями дьявола, – дескать, они народили «чудовищных созданий». Насчет «созданий» Томасу верилось с трудом, но одно он знал наверняка: когда женщина доставляла слишком много хлопот или высказывалась слишком прямолинейно, конечно же, неизменно находились те, кого это оскорбляло. И эти оскорбленные использовали свою набожность в качестве оправдания и повода призвать раздражающую их женщину к порядку. В этом Томас убедился на собственном опыте: Мэгги обвинили в пособничестве убийству лорда Уэмбли просто потому, что она продала его безумной супруге настойку зверобоя. Женщина, сведущая в травах и лекарском деле, всегда вызывала одновременно и уважение, и страх.