Книга Развод в 40. Там, где раньше было "мы", страница 9 – Анастасия Петрова, Селин Саади

Почему мы с Сашей перестали понимать друг друга? Когда потеряли связь?

Мы ведь хранили тепло нашего очага, постоянно грели друг друга, и не только объятиями. Не возникало сомнений о том, что наша семья в какой-то момент пойдёт прахом.

Только хочу пойти в ванную, принять контрастный душ и смыть этот день, как слышу крики за дверью. Не сразу соображаю, что происходит, но тут же выглядываю и прислушиваюсь.

Девочки кричат, а точнее, я отчётливо слышу плач Даши и крик Карины.

Ну что опять?

Стремительно двигаюсь в комнату младшей, но там тихо и пусто, поэтому следую в комнату Карины. Чёрная табличка пойти вон, которая меня так сильно раздражает, не останавливает от того, чтобы резко распахнуть дверь.

— Что происходит? — стреляю глазами на обеих.

Даша заходится в рыданиях, а Карина демонстративно отворачивается и садится на свою постель.

— Она… сказала, — пытается проговорить младшая дочь: — Что папа бросит нас…

Цепляю челюсти, переводя глаза на старшую дочь.

— Иди сюда, лисёнок, — зову Дашу к себе, — Папа никогда вас не бросит, слышишь? — присаживаюсь перед ней на колени: — Он любит вас больше жизни…

Она кивает и пытается дышать, но после такой истерики, едва ли это получается.

— А тебя?! — звучит язвительное от Карины.

Сглатываю, потому что она метко бьёт туда, где уже есть кровоточащие раны. Намеренно с этой подростковой жестокостью.

— Мамочка, — тянется ко мне Даша: — Я тебя люблю, — говорит она, а у меня снова предательские слёзы на глазах.

— И я тебя, моя девочка.

— Вот ты и останешься здесь, малая, а я поеду к папе, — цинично озвучивает Карина, и только сейчас я замечаю сумку на её кровати.

— Карина. — чеканю, поглаживая по спине Дашу, чтобы она успокоилась: — Милая, иди попей водички на кухню.

Даша кивает и выходит из комнаты, а я встаю с корточек, глядя на свою отбившуюся от рук старшую дочь.

— За что ты так со мной? — всматриваюсь в её лицо, а она демонстративно встаёт и складывает вещи в сумку: — Ты никуда не поедешь, уже поздний вечер… или я сейчас же звоню отцу и говорю, что ты вытворяешь.

— А что я вытворяю? Говорю правду, которая тебе не нравится?! — с таким ярким чувством ненависти она резко оборачивается на меня: — Я ненавижу тебя, ты всё испортила! — ее злость наваливантся на меня бетонной плитой, придавливая грудь так, что не вдохнуть: — Папа перестал проводить время дома из-за тебя! Ты не нужна ему с этим вечно недовольным лицом! Тебе всё не так, всё не то! Только эти твои твидовые костюмчики — вот что тебя заботит!

Услышать слова старшей дочери оказалось настолько болезненно, словно меня сбросили с девятого этажа — без предупреждения, без возможности подготовиться. И я выжила. Чудом. Но внутри всё переломано. Словно кости души сломаны в нескольких местах, а вместо синяков — сгустки боли, от которых невозможно дышать.

Я почти механически успокаиваю детей, пытаюсь уложить их, хотя сама будто на грани крика. Карина, надувшаяся, как воздушный шар от обиды, молча захлопывает дверь своей комнаты — с таким грохотом, что воздух дрожит, а в груди эхом откликается страх. Стены, кажется, чуть не поползли трещинами.

Младшая, Дашка, прильнула ко мне — к тому самому месту, где раньше всегда спал он. Пустое, холодное, предательски свободное место. Она уснула, уткнувшись носом в мою рубашку, наивно доверяя, что мама справится. А я не справляюсь. Я рассыпаюсь.