Книга Сага о Вечных, страница 24 – Лизавета Мягчило

— Поддался, щенок. Мог перебить мне кость и жилы…

— Ты льстишь мне, Хролфр, сын Флоки, я побоялся сунуться ближе. – По широкой улыбке Ульва стало ясно, что проныра беспросветно лжет. Вигдис засмеялась от облегчения, а польщенный такой простой лестью мужчина протянул ему покрытую грубой кожей ладонь, рывком оторвал от земли, помогая подняться. Похлопал по плечу, едва не подгибая Ульву ноги, а затем вновь уселся у огня. Костер догорал, теперь его жар не лизал щеки, мягкое тепло едва согревало зудящие от напряжения мышцы ног.

— Я приму тебя, если Вигдис решит, что ты достойный муж.

— О, я польщен и благодарю тебя за эту великую честь. – На этот раз взгляд Ульва, когда он повернулся к подруге, не был насмешливым – в нем появилось что-то обжигающее, такое горячее, что она не выдержала. Трусливо спаслась бегством, поднимаясь с плаща и отряхивая с платья несуществующие хвойные иглы.

— Я скоро вернусь, хочу набрать хвороста. – Стоило другу хищно потянуться следом, горячие пальцы уткнулись в лоб, останавливая. Он не растерялся, потерся о них, как ластилась к руке трехцветная кошка дома. Попытался коснуться губами, заставляя ее отдернуть руку. – Я сама… Мне нужно… Нужно мне.

Разворачиваясь, она чуть не свалилась в подобравшийся к дороге орешник под мягкий бархатный смех. И рванула к деревьям с таким воодушевлением, с которым полумертвая бабка прыгает на выставленное вперед для атаки копье, чтобы грызть своего супруга в Вальхалле и в посмертии.

На поляне продолжал свои размышления о быте и семейных ценностях Хролфр, мягким, чарующим голосом отвечал невероятно довольный Ульв, а распахнувшийся перед ней лес жил своей жизнью. Широко расставив мощные крылья, между деревьев почти бесшумно пронесся филин, бросая свое глубокое «у-у» уже гораздо дальше поляны. А Вигдис подумалось, что в когтистых лапах она сумела углядеть голубоватое мерцание. Ведь не зря их народ верил, что птица эта переносит души умерших к Мертвой тропе. Шуршал в листве старый лис, нашедший мышиную нору и алчно к ней приценивающийся, хрустели под ногами тонкие ветки, недостойные внимания и слишком хрупкие для обжоры-костра. А она шагала дальше, с удовольствием скользила по мягким мхам, под лунным светом становящимся иссиня-черными, наклонялась, чтобы подхватить сухую ветвь ели или карликовой березы. Где-то вдалеке затянули свою прекрасную песню волки… И Вигдис так заслушалась, так увлеклась, что не заметила шелестящие шаги за спиной, не расслышала сбивчивые голоса, обходящие ее узкой дугой, полукругом. Она не поняла, что в лесу теперь не одна. Не узнала до тех пор, пока трое рослых и подтянутых мужчин не взяли ее в сужающееся кольцо, не скрываясь, выходя из-за поросших мхом и древесными грибами стволов.

В руках каждого была кипа хвороста – должно быть, они были соседями, решившимися на близкий ночлег. Один из них, светловолосый, с длинной кудрявой копной и широкой вязью татуировок на висках, многозначительно улыбнулся, переглянулся со своими товарищами:

— Никак сама Фрейя спустилась из своего Фолькванга^[16], чтобы разукрасить наш омраченный долгой дорогой вечер? Как, красавица, не хотелось бы тебе помощи славных воинов? Мы можем поделиться хворостом.

Перескочив трухлявый пень, по левую сторону от Вигдис спрыгнул еще один мужчина, довольно осклабился, усаживаясь на сваленное непогодой сухое дерево. Посыпался из расслабившихся мускулистых рук под ноги хворост, а он призывно похлопал по собственному бедру, широко разводя ноги: