Книга Новые детективные истории эпохи Мэйдзи, страница 61 – Анго Сакагути

Харутака, судя по его мрачному выражению лица, был в отчаянии, словно не знал, куда себя деть, пока шум толпы не стих – но когда это произошло, он вновь принял строгую позу и сказал:

— Господин Сокю, взгляните сюда, – он указал пальцем.

Толпа вздрогнула. Что еще требовалось, когда уже были получены очевидные доказательства и вывод, устраивавший всех? Поскольку Харутака – кровный дядя Сокю, люди задавались вопросом, не сошел ли он сам с ума.

То же удивление испытала и Кацуко. Она, невольно замерев, посмотрела в сторону, куда в четвертый раз указывал дядя. То, что она там увидела, не показалось ей чем-то особенно странным, скорее просто излишним жестом.

До сих пор три женщины появлялись по одной, а теперь все они стояли в ряд. Разве уже не было все понятно? Чего он собирался добиться этим сейчас? Вряд ли даже в чертогах Эммы подобный оперный финал в качестве заключительного акта так необходим.

Лица окружающих выражали то же недоумение. Однако Харутака оставался до глупого серьезным:

— Господин Сокю, кого вы здесь видите? – произнес он с неожиданной резкостью в голосе.

Когда среди присутствующих поднялся ропот, Сокю, казалось, уловил, какие чувства овладели сердцами людей. И как только этот шум обрушился на него, он словно утратил всякую волю, в нем не осталось решимости.

Его вид словно бы говорил: «Сколько бы я ни говорил правду, никто все равно не понимает».

Вся его ранее продемонстрированная прозорливость, спокойствие, основанное на том, что достаточно рассказать правду, в которую сам веришь, сменились вдруг полным безразличием в момент, когда в его сердце, вероятно, произошел перелом: он окончательно отказался от надежды, что его кто-либо поймет.

Он бросил взгляд в ту сторону – неохотно, словно ребенок, вынужденный поступать против своей воли, повинуясь желанию родителей. И в этот момент в комнату словно ударила молния. Он, будучи в самом центре, казался единственным, кто был вырван из пространства, кого поразил беззвучный гром.

Стоило ему перевести взгляд и увидеть трех женщин, как он замер, будто внезапно лопнула пружина. Затем молния будто по чьей-то воле постепенно стала уменьшаться, превращаясь в холодный камень. Сокю задрожал всем телом. И дрожь его нарастала. Постепенно. Очень медленно. С той же неторопливостью, с какой спокойный прилив день за днем поднимается все выше, чтобы несколько суток спустя превратиться в бушующие волны тайфуна.

Однако произошедшее в следующее мгновение, каждому из наблюдавших запомнилось совершенно по-разному, словно они увидели разные вещи. Ведь эта перемена, внезапная и резкая, произошла и завершилась в одно мгновение, не оставив ни секунды, чтобы ахнуть: словно неожиданная тень мелькнула перед глазами.

Глаза Кацуко уловили следующее. До того момента поза ее брата говорила о том, что он, столкнувшись с чем-то неожиданным, изо всех сил борется с внутренним смятением и напряженно следит за происходящим, или же в страхе готов вот-вот броситься вперед; он начал дрожать, плотно прижав руки к груди и слегка наклонившись. И в этот момент его руки, охваченные безудержной дрожью, вдруг распахнулись и стремительно вытянулись вверх, к самому небу.

Это движение напоминало внезапный рывок, словно кто-то дернул за ниточки, прикрепленные к обоим запястьям куклы. Неожиданное, резкое движение. Причем в тот момент, когда обе руки Сокю раскинулись и потянулись к небу, его ноги, которые были согнуты, немного вытянулись или даже слегка подпрыгнули. Люди не могли уловить взглядом все движения рук и ног Сокю. Один человек говорил, что это походило на лягушку с гравюры, которая в прыжке тянется к ветке ивы, и, возможно, именно это движение и увидела Кацуко. Эта тень возникла и исчезла за одно мгновение. В этот момент раздался и затих звук, природу которого никто не мог определить. Не то он исходил от мимолетной тени, не то от иного объекта или человека в другой части комнаты – и тут же оборвался. Ни у тени, ни у звука не было ни предвестников, ни последующего эха или отзвука. Как будто пронеслось что-то мимолетное.