Книга Шар судеб, страница 121 – Вера Камша

— Ты рассказал Иноходцу всё? – Штанцлер вновь накинул капюшон, и Ричард понял, что тоже мерзнет. Плащ для такой «весны» был слишком легким.

— Рассказал. Эр Август, давайте походим. Вы же на прогулке.

— Конечно, Дикон. – Сколько тепла в этих старых, измученных глазах, тепла и боли! – Если не возражаешь, дойдем до храма. Он всегда открыт, а я хочу помолиться за погибших. За Надор… Гнезда Окделлов больше нет, в голове не укладывается… Твоя стойкость, Дикон, делает тебе честь, но траур – это не просьба о сочувствии. Это память.

— Я все равно их помню… Я все помню!

Выстывшие отцовские комнаты. Буквы на обратной стороне стола. Старые портреты, старые башни, старое оружие… Нависшая над дорогой скала. Сломанная ива… Ничего этого теперь нет. Ларак больше, владения Манриков богаче, только это утешение для купцов и выскочек. Сюзерен, отдавая Дику Красный Манрик и вотчину Эйвона, не пытался утешить. Он тоже понимал все. Как и эр Август.

— Конечно, ты помнишь, – кивнул бывший кансилльер. – Мы, Люди Чести, еще и люди Памяти, но если разделить горе с Создателем, станет легче.

Наверное, этого не следовало говорить даже Штанцлеру, но бывают мгновения, когда лгать невозможно. И бывают люди, которым нельзя лгать даже из уважения.

— Эр Август, – твердо сказал Ричард, – я не пойду в храм. Я не верю в Создателя. Это выдумка гайифцев, из-за которой распалась Золотая анаксия. Мы предали истинных богов, создавших наш мир, и потеряли все.

Матушка бы закричала, Айрис рассмеялась, Реджинальд принялся бы чего-то блеять. Штанцлер всего лишь вздохнул.

— Я слишком стар, чтобы говорить об этом, – просто сказал он, – и я умру в той вере, в которой родился.

Это было горько и неправильно. Человек, рисковавший жизнью ради дела Раканов, приковал себя к выдумке, враждебной всему, чему служил. Эсператизм и Эрнани Колченогий погубили Анаксию. Агарис тянет руки к еще не окрепшей Талигойе. Левий – не помощник, а враг куда страшнее Олларов, потому что умен и за ним сила Церкви.

— Создателю служат лицемеры, которые думают лишь о своих выгодах, – отрезал Ричард, словно перед ним был маленький кардинал с фальшивым голубем на груди. Фальшивым, потому что Левий был стервятником. В отличие от Оноре, но святого убили.

Ненависть и обида душили, перед глазами колыхалась ядовито-зеленая пелена, и все же Дикон взял себя в руки. Эр Август поймет, должен понять, ведь для него нет ничего выше Талигойи, но объяснить такое непросто.

— Агарис хочет править Золотыми Землями, – тщательно подбирая слова, сказал юноша, – но этому не бывать. У Золотых Земель может быть лишь один владыка. Эр Август, я уважаю вашу веру и буду ждать вас снаружи.

Сапоги вязли в желтоватой грязи, плащ и шляпа отсырели, хотя дождя и не было. В оставленных то ли священником, то ли садовником следах стояла вода, из раскисшей глинистой земли не пробивался ни один росток. И это воспетая поэтами кабитэльская весна! Казалось невероятным, что два года назад в эту пору доцветали нарциссы. Они появились еще до Фабианова дня, решившего судьбу последнего из Окделлов. Тогда Ричард встретил и друзей и врагов, хотя нет… Эра Августа он узнал раньше, но Фабианов день подарил ему Катари и жизнь. Добейся Дорак своего, род Повелителей Скал пресекся бы навсегда. Лжекардинал знал многое, недаром он прикармливал сьентификов! Кто-то из них и подсказал, что Надор и Роксли обречены, Дораку оставалось лишь запереть непокорных в фамильных ловушках и ждать, но Кэртиана хранит своих избранников. В тот раз она приняла облик Катари, упросившей своего мучителя взять сына Эгмонта. Потому и кажется, что все началось у подножия ныне снесенной колонны, а встреча с эром Августом в гостинице со смешной вывеской была позже…