Книга Из глубин, страница 354 – Вера Камша

Королевская академия времен Франциска являла собой сообщество уважаемых ученых, приглашенных ректором от имени короля, но под свою личную ответственность. Академики получали жалованье, позволявшее заниматься теоретической наукой, а при желании могли подать ходатайство о вспомоществовании на конкретные цели. Также они имели право брать ограниченное количество учеников и помощников (на учеников выделялись кормовые, а помощники за свою работу получали небольшую плату) и преподавать в Университете и Школах высших наук, за что им полагалось вознаграждение, пропорциональное потраченному времени. Личные ученики академиков под ответственность учителя также получали право на преподавание или на ассистирование учителю, что оплачивалось частично из казны, частично из средств учебного заведения в соответствии с возможностями оного. Ректора и деканов университетских факультетов, как и начальников высших школ, назначал ректор Академии, но утверждал король. Время от времени академики получали от короны предложения, от которых в теории могли отказаться, но на практике такое случалось исчезающе редко.

Первое поручение, данное Франциском, по сути, нанятым им сьентификам, не блистало оригинальностью, но было воистину гениальным. Король повторил тот же трюк, что и с религией, повелев перевести на современный талиг наиболее значимые научные трактаты и составить их конспекты-пересказы, доступные для понимания непосвященными. До этого официальным языком науки в Золотых Землях являлась гальтарика, что сложилось исторически (главные научные достижения относились к анаксианскому и раннеимперскому периодам, когда говорили именно на этом языке) и поддерживалась церковью, так как гальтарика к описываемому периоду стала языком эсператизма. Отказ от мертвого языка при служении как Создателю, так и науке, изрядно облегчал и первое, и второе. Мало того, это немало способствовало тому, что именно талиг в течение нескольких десятилетий превратился в язык межнационального общения и оставался таковым на момент царствования Фердинанда Второго Оллара.

Следующим ходом осознавшего практическую пользу науки Франциска стало причисление к оной изящной словесности. Официальные биографии объясняют это глубоким чувством, которое великий король питал к своей покойной супруге. Якобы рыцарский обычай воспевания возлюбленных в стихах и романсах навел Франциска сперва на мысль о необходимости сохранить для потомства лучшие произведения подобного рода, а затем и о возвращении преданных под давлением церкви забвению древних шедевров. Результатом стало королевское поручение о переводе на современный язык лучших гальтарских и раннеимперских литераторов. Скептики, однако, отмечают, что бóльшая часть возвращенных волею короля произведений древних авторов по странному совпадению носит откровенно антигайифский и антиэсператистский характер. Достаточно сказать, что начал Франциск с запрещенного во время церковно-гайифского диктата Иссерциала. Как бы то ни было, теория и история изящной словесности заняли почетное место среди описательных наук. И надо ли говорить, что труды Палаты хронистов были также переведены на талиг, «очищены от позднейших искажений» и… подправлены в угоду уже Франциску.

Заметим, что при Олларе разделение на прикладные (читай, полезные для практической деятельности) и умозрительные дисциплины стало жестче. Некоторые предметы почитались более полезными и овладение ими всячески поощрялось, другие находились в упадке и немилости, хотя при желании можно было освоить и их. Особенно не повезло прикладной магии, которая при полном согласии Фелипе Рафиано была объявлена шарлатанством и изъята из списка университетских дисциплин^[67].