Книга Год 1914-й. До первого листопада, страница 67 – Александр Борисович Михайловский, Юлия Викторовна Маркова

Он протяжно вздохнула и без всякого выражения произнесла:

— Мне всегда было трудно представить, что чувствует человек, который сошел с ума. Я была уверена, что со мной этого никогда не произойдет. Но, увы, я ошиблась. Вот, сейчас я разговариваю со своей галлюцинацией о каких-то немыслимых вещах и сказочных героях… Но при этом мой мозг еще делает какие-то умозаключения. Таким образом, он, очевидно, защищается от невыносимой мысли о смерти… Он дарит мне приятную иллюзию, что я в безопасности. В то время как жить мне осталось совсем недолго. Придет утро, и меня не станет…

Вот оно что – она думает, что все это ей чудится… Тяжелый случай. Это может быть опасно для ее рассудка: принимать реальность за бред. Ведь это тоже, получается, разновидность бреда… Зря, пожалуй, ее Ника-Кобра прямиком ко мне отправила. Впрочем, если она так сделала, значит, была уверена в адаптационной способности психики моей пациентки. Надо немедленно выводить Наденьку из этого состояния, пока оно не привело к коллапсу ее личности.

Я украдкой вздохнула и решила импровизировать как Бог на душу положит.

— Ну хорошо, – сказала я. – Раз все это не взаправду, и ваш мозг, по вашему мнению, так защищается, то почему здесь нет вашего супруга? Где он?

Она вздрогнула и вцепилась в меня горящим взглядом. Я выдержала этот взгляд – лучше действовать жестоко, но наверняка.

— Он… он умер, – пробормотала Крупская и опустила взор.

— Нут вот, – констатировала я, – вы помните, что он умер – значит, вы не сумасшедшая. Если бы все происходящее являлось плодом вашего больного воображения, то ваш супруг присутствовал бы в нем живым и здоровым.

Она приоткрыла было рот, но ничего не сказала, хотя промелькнувшая у нее мысль была настолько ясной и отчетливой, что и так прочиталась без труда: «Да, действительно…». Она стала озираться вокруг себя, и даже заметила, как нежно обхватывает ее стан красное бархатное кресло. Как колышутся ветерком тонкие кисейные занавески, а босые ноги утопают в мягком ковре…

Моя гостья ощупала на себе грубый тюремный халат, так контрастирующий с окружающим великолепием, и в ее глазах впервые за все время появилась некая осмысленность.

Эффект нужно было закреплять.

— Наденька, – сказала я, – я знаю, что вы человек недюжинного ума. Такие люди, как вы, способны мыслить широко и допускать, что невероятное – очевидно. Так вот: просто поверьте мне. Если вы и вправду сошли с ума, то это ничего не изменит. А если вы в здравом рассудке, это даст возможность воспринять все то, о чем я готова вам поведать, ну а также наглядно продемонстрировать.

Некоторое время Крупская молча смотрела на меня, и наконец решительно кивнула.

— Хорошо, Анна Сергеевна, – сказала она, робко улыбнувшись. – Я буду исходить из того, что все то, что я слышу, вижу и ощущаю – это невероятная правда, и я не проснусь в тюремной камере, чтобы прогуляться на виселицу.

— Ну, вот и замечательно! – улыбнулась я, мысленно щелкнув пальцами. – А теперь, Наденька, берите чашку и пейте чай… И будем беседовать.

Крупская с интересом смотрела, как невидимый слуга наливает ей в чашку чай из керамического чайника. Затем, видя, что я уже пью из своей чашки, последовала моему примеру. Но отхлебнув один глоток, Наденька поставила ее на столик и с чувством сказала: