Книга Ложь за ложью, страница 93 – Софи Става

Джей попал на остров впервые, я — нет. Какое там! Я на нем в детстве жила каждое лето, с недели после окончания школы в июне и до последних выходных августа, в бунгало бабушки. Она тоже туда ездила с ранних лет, а после выхода на пенсию и смерти дедушки переехала насовсем.

Сначала мы гостили всей семьей, но, когда я подросла, родители стали оставлять меня одну. Сами наведывались на недельку-другую, а потом улетали обратно в Сан-Франциско, что меня вполне устраивало. «Поскорее убирайтесь отсюда!» — хотелось мне кричать им вслед, когда они катили чемоданы по дорожке к лимузину. Я была рада их отъезду и счастлива оставаться. Я обожала это место. Настолько, что к выпускному классу перебралась туда окончательно, уложив все мои пожитки по ящикам комода в бабушкиной гостевой комнате. Ее бунгало больше походило на настоящий дом, чем любое другое место, где я жила раньше.

Я обожала бабушку. Она нисколько не походила на типичных пожилых дам с жесткой химией на голове и еще более жестким выражением лица. В отличие от родителей, ее не волновало, испачкана ли моя футболка эскимо, вытряхиваю ли я пыль из волос хоть изредка и хорошо ли растерла по коже крем от загара. Ее футболки были в точно таких же пятнах, а волосы — не менее дикими. Она щеголяла в обрезанных джинсах, не признавала обувь, ходила под парусом, ловко вскрывала устриц, хохотала во весь голос. С самого начала мы были равны, подруги-напарницы в островных приключениях. С ней я не стеснялась быть собой, и она любила меня именно за это.

Мы начинали утро под шуршание газетных страниц на крыльце с кофе, мой — в основном из молока и сахара, а потом ехали на велосипедах в город за продуктами на ужин. Днем мы купались в океане, искали ракушки в песке, читали на пляже. Я рассказывала ей все: о жизни дома, о том, кем хочу стать, когда вырасту, о том, что я на самом деле почувствовала, когда Кэролайн, которую я считала лучшей подругой, не пригласила меня на день рождения, хоть я и притворялась, будто мне все равно.

Она была первым человеком, кому я рассказала, что Дэнни меня поцеловал. Я была в него влюблена с того дня, когда впервые ступила на Блок-Айленд. Мы познакомились, когда нам было по шесть лет, на пляже перед домом бабушки.

«Ты поможешь построить замок?» — спросил он.

У него были яркие глаза оттенка янтаря, густая копна кудрявых волос под цвет, веснушки на носу и уже тогда низкий, мелодичный голос, от которого любая фраза звучала как серенада. Десять долгих лет я ждала этого поцелуя. Десять лет, которые мы носились друг за другом по острову, рыбачили с его лодки, тайком убегали купаться ночью, прыгали на моей кровати и орали во все горло песни Принса: «Я умру за тебя, родная, только попроси!»^[10] Он знал меня лучше, чем я сама. Настоящую меня, не ту пай-девочку с вечной улыбкой и идеальной прической, которой мне приходилось притворяться для родителей.

Дэнни был одним из немногих настоящих местных, которые жили на острове всегда. Его отец был врачом, мать работала официанткой в семейном ресторане тетки. Они не были богаты, и, хотя жили неплохо, этого было недостаточно, чтобы мои родители не смотрели на Дэнни свысока, говоря, что я могу — и должна — найти кого-то получше. Но лучше Дэнни никого не было. И ни у кого не было такого сердца, как у него.