Книга Ложь за ложью, страница 94 – Софи Става

А потом, через несколько недель после нашего первого поцелуя, вскоре после моего шестнадцатилетия, он сказал, что мы должны расстаться. Что он нашел кого-то еще. Слезы мне вытирала бабушка. «Когда-нибудь все встанет на свои места», — прошептала она мне на ухо и была права. Она всегда видела суть, и в тот раз тоже. Для всех бабушка была как спасательный круг — всегда могла протянуть руку, чтобы поднять тебя, вытащить из любой мутной трясины, в которой мы оказывались.

Она умерла внезапно, от разрыва сердца, когда я училась на первом курсе. До рождественских каникул на острове оставалась всего пара недель. В то воскресное утро мама позвонила мне в шесть часов. Мы не общались многие месяцы до этого. Я была сонной, с засохшими комками туши на ресницах, ничего не соображала, а потом, когда до меня дошло, то боль меня просто опустошила. Я написала речь для похорон, но так и не прочла ее. Я рыдала так сильно, что не могла говорить. Мы с Джеем тогда только начали встречаться, и он сидел рядом со мной на церковной скамье, обнимая за плечи.

И вот мы с Джеем привезли Харпер на Блок-Айленд в прошлом мае — впервые с моих восемнадцати лет. Стоило сойти с парома, как сердце сжалось от знакомой давней боли. И в то же время я будто вернулась домой. Блок-Айленд изменился, стал шумнее, наряднее, оброс вдоль берега новыми гостиницами и виллами, но воздух пах так же: тягучей соленой ириской. Сам же остров по-прежнему был окутан туманным, сонным маревом с размытыми, неясными краями.

По пути к съемному дому я попросила Джея проехать мимо того места, где стояло бабушкино бунгало. Я вглядывалась в окно, хмурясь от недоумения: дома не стало. И лишь потом я поняла, что участок расчистили бульдозером и на его месте построили современное трехэтажное чудище. Я удивилась… нет, больше, чем удивилась, — я пришла в ярость. Кем надо быть, чтобы снести историческую достопримечательность? Мне захотелось взять биту и вдребезги расколотить панорамные окна, вытащить жильцов за волосы на улицу. «Эта земля не ваша!» — закричала бы я. Но вместо этого я тихо сидела на пассажирском сиденье, впившись ногтями в собственные ладони. Джей ничего не заметил.

Я думала, что вспомню всех и все вспомнят меня, а оказалась никем — еще одной туристкой, заезжей дамочкой из Нью-Йорка. На мою накидку от Missoni и высокие трусики-бикини, конечно, оглядывались, но не потому, что кто-то меня узнавал. Слишком много лет прошло, и все связи, которые у меня были, давно угасли.

В последний день, пока Харпер спала, я улизнула, чтобы побродить по маленьким магазинчикам, и перед возвращением решила посидеть с бокалом вина в уличном кафе. Подошла официантка — женщина лет пятидесяти-шестидесяти, с сединой в волосах и добрым, располагающим лицом.

— Вайолет? — вдруг спросила она, приглядываясь. — Внучка Ребекки?

Я кивнула и тут же сообразила, что это младшая сестра мамы Дэнни, его тетя. Мы обнялись, и она выразила мне соболезнования по поводу бабушки.

— Дэнни обрадуется, когда узнает, что я тебя встретила, — сказала она. — Он всегда к тебе относился по-особенному.

Я не разговаривала с ним с похорон бабушки — уже больше десяти лет. Я закрыла ту часть своей души наглухо. Я убрала ту девчонку с глаз долой, спрятала под одеждой, в которой не чувствую себя собой, под грузом чужой жизни. Тогда мне казалось, что иначе нельзя. Я думала, что только так можно заставить людей любить себя. Лишь Харпер осталась отблеском той, «островной» меня. Ее безудержный восторг, заразительный хохот, непослушные вихры кудрей немного, но верно напоминали меня прежнюю.