Книга Опознание, страница 50 – Алексей Градов

Их было двое. Рослые, массивные тени в черных тактических куртках и балаклавах. Они спустились по ступеням бесшумно, как хищники. Никаких театральных пауз. Только холодная, безжалостная работа. Не давая Гранину шанса опомниться, они начали методично забивать его ногами. Удары тяжелых ботинок с жесткими берцами сыпались с выверенной точностью. В живот, в солнечное сплетение, по печени. Гранин рефлекторно скрутился в клубок, пытаясь защитить органы, но очередной мощный удар пробил блок, с треском сломав нижнее ребро. Осколок кости вонзился в ткани. Воздух вырвало из легких, майор захрипел, ловя ртом кислород, но глотал лишь пыль и кровь, заполнившую рот едким металлическим вкусом. Боль стала оглушающей.

Сквозь этот физиологический ад пробилась мысль — табельный пистолет в кармане. Преодолевая спазмы, Гранин стиснул зубы и рванулся правой рукой к кобуре, пытаясь нащупать холодную сталь рукояти. Он почти успел, когда подошва армейского ботинка с хрустом опустилась на его запястье, намертво вдавив руку в бетон. Кости кисти жалобно скрипнули, пальцы непроизвольно разжались. Нападавший навалился всем весом, превращая запястье следователя в источник пульсирующей агонии. В этот момент вторая тень нагнулась, нашарила в темноте выпавший портфель с документами по узлам дамбы и выпрямилась. Задача была выполнена. Люди олигарха Смирнова забрали смертельные чертежи.

Гранин попытался сделать рывок, издав звериный рык бессильной ярости, но его попытку оборвали мгновенно. Короткий, предельно точный удар арматурой в основание затылка выключил сознание, словно кто-то перерубил рубильник. Звуки разом оборвались, сменившись пронзительным, звенящим гулом в барабанных перепонках. Перед глазами вспыхнули тысячи ослепительно белых искр, которые тут же начали гаснуть, засасывая в черную воронку. Сквозь эту стремительно сгущающуюся тьму до его угасающего слуха донеслись лишь удаляющиеся спокойные шаги двух теней, а затем — противный скрип открываемой входной двери и вой холодного приморского ветра. А потом не осталось ничего. Только абсолютный, бездонный провал.

Мерцание. Рваное, болезненно-белое мерцание раздражало сетчатку сквозь плотно сомкнутые веки. Где-то далеко, на самом краю сознания, монотонно пищал электронный прибор, отсчитывая неровный ритм. Густая тьма неохотно, миллиметр за миллиметром, отступала, уступая место расплывающимся пятнам света. Гранин попытался сделать вдох, но грудную клетку мгновенно стянуло стальным обручем, а в бок вонзились тысячи раскаленных игл. Сквозь наплывающую пелену возвращающегося сознания в нос ударил резкий, стерильный запах больничного хлора, йода и спирта, а прямо над ним из тумана начал медленно проступать неровный, потрескавшийся белый потолок с мигающей люминесцентной лампой.

Гранин с трудом разлепил налитые свинцом веки. Мерцание над головой медленно сфокусировалось в неровный, покрытый густой сетью мелких трещин белый потолок палаты травматологического отделения самой первой городской больницы. Каждая попытка сделать хотя бы неглубокий вдох мгновенно отдавалась в грудной клетке резкой, пульсирующей болью, словно внутрь засунули горсть битого стекла. Правая бровь была туго стянута жесткими хирургическими нитями, а затылок горел так, будто в него по самую шляпку вбили раскаленный гвоздь. В голове стоял тяжелый, непрекращающийся монотонный гул — абсолютно верный признак сильного сотрясения мозга. Туго забинтованные ребра, два из которых, судя по характеру и интенсивности боли, дали трещину, не позволяли даже пошевелиться на жестком матрасе.