Книга Там, где кончается асфальт, страница 99 – Алексей Градов

Слева, в открытых настежь, зафиксированных металлическими стопорами дверях просторного салона полноприводной машины скорой помощи, под резким, холодным, стерильным светом мощных внутренних медицинских диодов, сидит Захар. Старый, матерый егерь, навсегда лишенный своей привычной, скрывающей массивную фигуру и арсенал брезентовой штормовки, оставшийся в одной разорванной на правом плече тонкой нательной рубахе, выглядит сейчас неестественно осунувшимся, сжавшимся, словно вместе со снятой таежной броней он в одночасье потерял половину своего пугающего, звериного, давящего объема. Молодой, сосредоточенный фельдшер в синей униформе, вооруженный длинным хирургическим пинцетом и ватными тампонами, обильно смоченными в резко, кисло пахнущем перекисью водорода растворе, методично, профессионально обрабатывает глубокую, рваную, сочащуюся кровью рану на его виске, аккуратно накладывая плотную, тугую многослойную марлевую повязку. Захар даже не морщится от жгучей боли, его обветренное, покрытое глубокими, въевшимися за десятилетия таежной жизни морщинами лицо остается абсолютно статичным, застывшим, превратившимся в серую, невыразительную, непроницаемую маску. Прямо перед ним, тяжело облокотившись на пластиковую перегородку медицинского отсека, стоит старший следователь по особо важным делам в расстегнутой форменной куртке, быстро, не отрывая внимательного взгляда от исписанных листов на планшетке, фиксируя показания в толстый, официальный протокол. Голос Захара, глухой, хриплый, надтреснутый, навсегда лишенный прежних властных, командирских, безапелляционных интонаций, доносится до Веры лишь отдельными, обрывочными фразами, но его суть кристально, пугающе ясна. Старик совершенно не пытается изворачиваться, не ищет спасительных юридических лазеек, не задействует свои многочисленные коррупционные связи, не пытается выгородить себя или переложить всю тяжесть вины на унесенного рекой мертвого компаньона. Он дает сухие, рубленые, абсолютно честные, исчерпывающе полные показания, методично, факт за фактом, сдавая всю годами выстроенную, безупречно отлаженную многомиллионную схему браконьерских вырубок, называя конкретные фамилии высокопоставленных кураторов в кабинетах, точные маршруты вывоза элитной лиственницы и номера транзитных подставных счетов. Эта внезапная готовность к исчерпывающей, уничтожающей его собственную оставшуюся жизнь исповеди продиктована не внезапно проснувшейся, запоздалой совестью, а тотальным, сокрушительным внутренним сломом старого параноика, чья идеальная, жестко контролируемая криминальная вселенная была безжалостно, в одночасье стерта в порошок грубыми, подкованными железом сапогами его же собственного, вскормленного им цепного пса. Он принимает надвигающийся, длительный тюремный срок строгого режима как логичную, давно заслуженную, математически неизбежную константу.

Мимо переднего бампера реанимобиля, оставляя глубокие, влажные, вдавленные следы на укатанном промерзшем гравии, двое крепких, широкоплечих сотрудников патрульно-постовой службы в тяжелых бронежилетах и шлемах ведут Кирилла. Тонкие, изможденные, покрытые свежими, багрово-синими ссадинами запястья молодого парня жестко, до пугающей синевы в онемевших пальцах стянуты массивными стальными браслетами полицейских наручников, короткая цепь которых глухо, ритмично, зловеще звенит при каждом его неуверенном шаге. Его узкое, угловатое, подростковое лицо, украшенное свежими, аккуратными, белоснежными пластырями крест-накрест на месте страшного, ломающего кость удара рукоятью финского ножа, выглядит парадоксально, пугающе, неестественно спокойным. В его походке, в безнадежно опущенных, расслабленных плечах, в том, как он абсолютно послушно, без малейшего намека на сопротивление, попытку к бегству или истерику переставляет насквозь промокшие, облепленные мокрым снегом и грязью городские кроссовки, больше нет ни единого грамма того животного, парализующего, сводящего с ума панического ужаса, который еще несколько часов назад заставлял его биться в жалких конвульсиях на грязном, залитом кровью полу таежной кухни. Вооруженный конвой подводит его к распахнутой задней двери зарешеченного, темного отсека полицейского уазика, и парень предельно покорно, даже с каким-то едва уловимым, нездоровым, мазохистским облегчением послушно наклоняет перебинтованную голову, неуклюже забираясь в тесную, пропахшую чужим страхом, потом и холодным казенным металлом железную клетку. Для этого мелкого, случайного, глупого вокзального воришки, оказавшегося по роковому стечению обстоятельств в самом эпицентре кровавой, безжалостной мясорубки хладнокровного серийного убийцы, официальный арест, перспектива тяжелого, изматывающего следствия, публичного суда и неизбежного длительного тюремного заключения по уголовной статье за соучастие и кражу стали не концом света, а самым настоящим спасительным, долгожданным избавлением от того абсолютного, хтонического, невыразимого кошмара, который он в полной мере пережил в изолированном деревянном срубе. Тесная тюремная камера с толстыми решетками на окнах кажется ему сейчас самым безопасным, самым надежно защищенным местом на всей планете, куда никогда в жизни не сможет добраться человек с ледяными, мертвыми глазами ликвидатора. Тяжелая металлическая дверь отсека захлопывается с громким, лязгающим звуком, намертво отсекая его от внешнего мира и ставя финальную точку в его таежной истории.