Книга Тот, кто обещает, страница 8 – Александр Фрост

Симоненко Валентину Ивановну Астахов нашёл в бане на Заводской, в женский день, и потому ждал её у служебного входа сорок минут.

Она вышла в семь вечера, в пуховике поверх халата, с мокрыми волосами, убранными под платок.

Ей было лет шестьдесят. Полная, красная от пара, с руками, которые Астахов узнал сразу, потому что видел такие у Тамары Ильиничны в декабре позапрошлого года и у Кислицына в апреле: обваренные, рабочие, с въевшимся навсегда.

— Валентина Ивановна?

— Я.

— Полиция.

Она посмотрела на удостоверение внимательно и без всякого испуга.

— По насечкам? — спросила она.

Астахов не сразу нашёлся.

— Почему вы решили?

— А больше не по чему, — сказала Симоненко. — Ко мне за сорок лет полиция ходила два раза: в девяносто третьем, когда у нас в бане кран украли, и в ноябре прошлого года, когда участковый приезжал столбы фотографировать.

Она застегнула пуховик.

— Пойдёмте, я вас до автобуса провожу. Мне на девятнадцать двадцать.

Они пошли вдоль забора.

— Валентина Ивановна, вы знаете, что означают эти насечки?

— Знаю, — сказала она.

Астахов повернул голову.

— Три косые, — сказала Симоненко, глядя под ноги. — Ставят, когда кого-то не стало. Я это знаю с сорок девятого года, мне бабка показала на воротах, когда у нас в Слободе одну женщину увезли.

— Кто вам бабка?

— Никто, — сказала банщица спокойно. — Соседка. Я к ней бегала, она мне рассказывала.

— Вы сами...

— Нет, — сказала она, не дав договорить. — Я обыкновенная, товарищ майор. Я ничего не вижу и не чую, я в бане работаю с семьдесят восьмого года. Я просто знаю, потому что жила рядом с теми, кто знал.

Она остановилась у остановки.

— Ваш дед ко мне заходил, — сказала она. — Егор Кузьмич. Раз в год, осенью, приносил мне мешок картошки и сидел час.

— Зачем?

— Спрашивал, кто в Слободе новый, — сказала Симоненко. — Я ж в бане. У нас через баню весь район проходит, я всех знаю: кто приехал, кто заболел, кто запил, у кого зять объявился. Он приходил и спрашивал: Валя, кто новый?

Астахов стоял очень тихо.

— И вы говорили.

— И я говорила, — сказала она. — Сорок лет говорила. И ни разу не спросила, зачем ему.

Подъехал автобус, но она не пошла.

— В ноябре прошлого года на моём столбе появились насечки, — сказала Симоненко. — И на Гринчуковом. И на вашем. Три дома, товарищ майор, а Слобода у нас — сорок один дом.

— Что общего у трёх домов?

— Ничего, — сказала она. — Кроме того, что Егор Кузьмич ходил в эти три. К Гринчукам он ходил играть в дурака, ко мне за новостями, а третий дом — его собственный.

Она поправила платок.

— Я это участковому не сказала, — добавила она. — А вам говорю, потому что вы внук.

— Валентина Ивановна, вам страшно?

Банщица подумала.

— Мне шестьдесят три года, — сказала она. — Я в бане сорок семь лет. Знаете, чего я боюсь? Что ноги откажут и меня спишут в гардероб.

Она пошла к следующему автобусу и от двери обернулась.

— А вы ходите, — сказала она. — Как дед ходил. Раз в год, осенью. Только картошку не носите, у меня своя.

Литвина Астахов нашёл в третье воскресенье октября, во дворе на Полевой.

Дворников теперь было двое: Стельмах мёл дальнюю половину, а ближнюю — Пашка, в оранжевом жилете не по размеру, с видом человека, который третью неделю доказывает себе, что справляется.

— Брат, — сказал он вместо приветствия. — Ты Гордея Никитича?