Книга Те, кто после, страница 8 – Александр Фрост

— Вы попались на канистре, — сказал он. — Не на двадцати шести. На канистре в овраге.

— Я знаю.

— Так вот, это и есть ответ, — сказал Астахов. — Пятьдесят четыре года вас нельзя было судить, потому что вы не оставляли следов. А как только вы сделали руками — вас взяли за шесть недель.

Бережной сидел, положив руки на стол.

— Михаил Сергеевич, — сказал он. — Один вопрос.

— Задавайте.

— Вы меня простили?

Астахов остановился в дверях.

— Нет, — сказал он.

Он сказал это ровно, и это было единственное, в чём он был совершенно уверен за все четыре года.

— И не прощу, — сказал он. — Никогда.

Он открыл дверь.

— Но я вас не трону, — сказал Астахов. — И это не потому, что я хороший. Это потому, что если я вас трону, то следующего, кто соберёт вокруг себя людей, придёт убивать уже кто-то другой. И он будет ссылаться на меня.

Приговор Бережному Тарасу Игнатьевичу вынесли в июне.

Три года и два месяца колонии общего режима.

Он не обжаловал.

Астахов в суде был один раз — на оглашении, в последнем ряду, и ушёл, не дожидаясь, пока выведут.

Кожухарь догнал его на крыльце.

— Михаил Сергеевич.

— Богдан Тарасович.

— Я вам скажу одну вещь, и вы её примите как есть, — сказал следователь. — Я двадцать пять лет в следствии, и это худший приговор в моей карьере.

— Почему?

— Потому что он справедливый по закону и ничтожный по сути, — сказал Кожухарь. — Человек сжёг дом, ему дали за дом.

Он застегнул пиджак.

— И это, — сказал он, — единственное, что мы умеем.

Они пошли вниз по ступенькам.

— Я поставил себе напоминание в телефоне, — сказал следователь. — Раз в неделю. Я буду проверять по области, не умирают ли обыкновенно необыкновенные люди.

— Три года?

— Три года и два месяца, — сказал Кожухарь. — А потом, Михаил Сергеевич, он выйдет, и ему будет восемьдесят три, и мы с вами снова окажемся там же, где были.

Он остановился.

— Или не окажемся, — сказал он. — Смотря что вы за эти три года сделаете.

Статью он писал три вечера, в гараже на Литейной, при свете лампы, которую провёл Пашка.

Пашка сидел рядом и не мешал.

На третий вечер Астахов дописал последнюю строку, промокнул, подождал и закрыл книгу.

— Покажи, — сказал Пашка.

Он читал долго.

Потом положил ладонь на страницу.

— Брат, — сказал он. — Ты понимаешь, что это первая новая статья в этой книге за сколько?

— Не знаю.

— Я смотрел, — сказал Пашка. — Последняя новая — сто сорок первый лист, подменный, тысяча восемьсот сорок девятый год.

Он поднял голову.

— Сто семьдесят семь лет, — сказал он. — Сто семьдесят семь лет наши только дописывали приписки и ставили даты.

Он посмотрел на брата.

— А ты вписал породу и новое слово внизу, — сказал Пашка. — Знаешь, что это значит?

— Что?

— Что книга живая, — сказал Пашка. — Я три года ходил в подвал и думал, что читаю памятник.

Клименко вызвал его в июле.

— Михаил Сергеевич. Дробот справляется.

— Я знаю.

— Хуже, чем справились бы вы, но справляется, — сказал подполковник. — И у меня освободилась другая позиция.

— Какая?

— Не в отделе, — сказал Клименко. — В управлении, при штабе. Аналитическая группа.

Он развернул экран.

— Три человека, — сказал он. — Задача: сводить нераскрытые по области за десять лет и искать совпадения. Формально — обобщение практики. Фактически — сидеть в базах и думать.