Книга Сезон урожая, страница 145 – Бринн Уивер

Харпер падает на меня, и мы остаемся лежать, восстанавливая дыхание, проводя кончиками пальцев по липкой от пота коже друг друга. А потом я забочусь о ней, как всегда. Мы засыпаем в нашей спальне, обнявшись. И следующим утром чувство, что что-то изменилось, все еще остается, будто на наших телах появилось незримое клеймо.

Это женщина, с которой я проведу остаток своей жизни.

Так и будет. Сделаю все, чтобы удержать ее.

И я знаю, что мне нужно сделать.

Когда Харпер направляется в оcобняк, я покидаю коттедж и иду в город.

Мой город.

Йетс

Некоторое время спустя…

26 августа, 8:17

Я прохожу по дому, стирая все следы Нолана Роудса.

Вынимаю его белье из сушилки. Упаковываю набор для умывания в ванной. Забираю даже последнюю бутылку темного пива из холодильника. Когда я заканчиваю работу, единственное, что остается от мистера Роудса, – одна записка из ящика.

Увидел, когда только выписался из больницы. Это самый древний из сохранившихся нотных текстов – называется «Эпитафия Сейкила». Слова как-то засели в голове, и теперь напоминают о тебе:

Н.

Я кладу записку в морозилку, где она затвердеет, как кожа трупа. Интересно, вспомнит ли Отэм об альбоме Роудса, когда увидит ее, о татуировках с латинской надписью, которые он вклеивал на страницы? «Систематическое расстройство», – думаю я, а затем открываю кухонное окно, выходящее в сад.

На улице туман. Гиблый Мыс вечно накрыт саваном, в одни дни – пеленой дождя, как сегодня, в другие – удушающей влажностью. Даже в самые ясные дни он одет в тяжесть тайны и времени. И надо всем этим высится особняк на холме и некогда грозный человек, скрытый за его холодными каменными стенами. Парадный вход едва различим за стеной ливня, полоса молнии изгибается в облаках высоко над каменными башнями.

Я смотрю на часы. Почти половина девятого утра. Недолго осталось до того, как Отэм обнаружит, что ей нужно срочно ехать в город в аптеку. Я хлопаю по карману куртки, где спрятаны таблетки ее пожилого благодетеля, которые я украл ночью, пробравшись на кухню. Еще один мазок кисти по холсту, и картина оживет.

У старого дуба что-то шевелится.

Ворон спрыгивает с веток и приземляется на садовую стену. Он с интересом наблюдает за мной, каркает, и его крылья вздрагивают с каждой нотой. Я достаю из кармана пакет с застежкой и кладу несколько кубиков говядины на подоконник. Хоть и выжидаю, он не подходит ближе. Никогда не подходит. Может, он чувствует во мне то, что не в силах почувствовать люди.

— Je hais les testaments et je hais les tombeaux, – Я отступаю подальше, декламируя ворону Бодлера. – Plutôt que d'implorer une larme du monde. – Делаю еще один шаг. Птица летит сквозь дождь к своей кормушке, откуда отчетливо видит меня. – Vivant, j'aimerais mieux inviter les corbeaux. À saigner tous les bouts de ma carcasse immonde^[20].

Я отхожу еще дальше от окна. Стоит мне пересечь невидимую безопасную границу в сознании Морфея, он подлетает к подоконнику за едой.

— Красивая птица-убийца, – говорит ворон голосом Отэм, стряхивая капли дождя с перьев.

— Да, ты красивая птица-убийца, – воркую я.

Вдалеке сквозь завывание ветра по подъездной дорожке грохочет машина. Птица предупреждающе каркает, когда я наклоняюсь чуть ближе, чтобы сквозь деревья разглядеть «Ягуар», направляющийся к главным воротам поместья. Я улыбаюсь, достаю еще один кусочек говядины и бросаю его ворону.