Книга Чужой ребенок, страница 71 – Элли Чэндлер

— Я это умею, — добавил он. — Я проверял на одном человеке. Одиннадцать лет получалось.

Я стояла посреди Пресненской набережной, в марте, в двенадцатом часу ночи.

В двадцати метрах от меня стояла лавочка, где я лежала с разряженным телефоном и без документов.

Мне тридцать два года.

Внутри у меня в эту минуту происходило очень много, и я потом разбирала это по частям неделями.

Первое, что поднялось, было страхом. Обыкновенным, животным. Я один раз в жизни уже сказала мужчине «да», и мне за это выставили счёт на всю мою жизнь. Тело помнит такое лучше головы.

Второе пришло следом.

Я вспомнила его руки на своих лопатках в зале с зеркалами. Как он спросил разрешения. Носки с биркой на кресле. Восемьдесят тысяч в месяц и подвал без окон — и человека, спускавшегося туда через день читать мои справки стоя.

Он ни разу меня не пожалел. Он ни разу меня не бросил.

И третье, самое важное.

Я подумала не про него.

Я подумала про себя.

Год назад я согласилась бы мгновенно и вцепилась бы обеими руками, потому что мне было страшно оставаться одной, и человек с деньгами протягивал мне руку.

Сегодня я стояла и понимала: я могу сказать «нет».

У меня есть квартира, имя, двенадцать процентов и работа. У меня есть решение суда в сейфе. Я одна, и мне с собой хорошо, и я это проверила за шестнадцать месяцев.

И вот именно поэтому я могла ответить честно.

Я подошла к лавочке.

Смахнула с неё ладонью сырость и села — на то самое место, у левого края, где лежала голова.

Посидела.

Потом посмотрела на него снизу вверх и подвинулась.

— Сядь со мной, — сказала я.

Стас постоял секунду.

Потом снял пальто, положил его на мокрую доску рядом и сел на него, вплотную ко мне, и мы оказались плечом к плечу.

Мы сидели молча, наверное, минуты три.

Река шла чёрная, на той стороне горели окна, и на набережной было пусто.

— Знаешь, чего мне тогда хотелось больше всего? — спросила я.

— Чего?

— Чтобы кто-нибудь сел рядом, — сказала я. — Люди шли мимо всю ночь. Никто не сел.

Он взял мою руку и держал её в своей.

Я смотрела на воду и слушала, как внутри у меня медленно, по одному, встают на место слова.

— Да, — сказала я.

Он повернул голову. Пальто под нами намокало, от реки тянуло сыростью, и на той стороне гасли окна одно за другим.

— Повтори, — попросил Стас, не выпуская моей руки.

— Да. Я согласна.

Он посмотрел на меня секунды три и ничего не ответил.

Потом снял с себя шарф и намотал мне на шею, потому что я уже начинала стучать зубами.

— Тогда пойдём, — сказал он, поднимая с лавочки мокрое пальто. — Ты синяя.

Мы шли к машине, и на середине пути я остановилась.

— Стас.

— М?

— Я не хочу ждать, — сказала я, глядя на воду. — Я хочу быстро.

— Насколько быстро?

— Через месяц.

Он засмеялся и полез в карман за ключами.

— Двадцать шестое апреля, — сказал он, отпирая машину. — Суббота.

--

Месяц — это мало.

Мне это объяснили одиннадцать человек за первые три дня.

— Екатерина Андреевна, вы понимаете, что площадки бронируют за год? — Распорядительница держала планшет обеими руками и смотрела на меня с искренней болью. — Всё, что можно, разобрано до октября.

— Значит, берём то, чего нельзя.

— Я вам могу предложить конец сентября.

— Двадцать шестое апреля, — сказала я, снимая пальто и вешая его на спинку стула. — Дальше идём по списку сверху вниз, пока кто-нибудь не согласится.