Книга Корми. Укладывай. Не влюбляйся, страница 167 – Александра Пивоварова, Майя Пивоварова

Мама десять лет ставила папе на стол тарелку с борщом. И десять лет папа ее отодвигал и говорил, что пересолено. Десять лет. Каждый вечер. Десять лет она варила и десять лет он отталкивал. Даже когда там соли не было. Даже когда коллеги и друзья хвалили.

Мира могла не помнить, но я помнила все.

И помнила, как мама говорила: «это семья, так надо».

Мужчина орет. Женщина терпит. Мужчина решает. Женщина молчит. Мужчина приходит уставший. Женщина приходит виноватая. Мужчина пьет, значит, у него стресс. Женщина плачет, значит, истеричка. Мужчина ударил по столу, значит, никто не понял его тонкой душевной организации. Женщина вздрогнула, значит, она сама виновата.

Я помню, как отец врезал кулаком по столу, потому что мы опоздали на десять минут. Не мы опоздали. Автобус. Автобус застрял на переезде, потому что какой-то грузовик заглох посреди дороги. Но разница-то какая. Автобус он не ударил. Автобус стоял далеко. А стол, за которым сидели мы, он был близко. И он был наш. Вот он и получил.

Я помню, как он называл маму «дурехой». С любовью. Сверху вниз. С той особенной ласковой интонацией, которой только мудаки умеют, когда оскорбление упаковано в заботу, а унижение подано как нежность.

«Ну куда ты поперлась, дуреха?»

«Ну кто тебя послушает, дуреха?»

"Ну сиди дома, дуреха, я сам решу.

Я помню, как после каждого скандала он приносил ей цветы. Гвоздики. Красные. Потому что «любимая женщина заслуживает». И она плакала и говорила: «Он же хороший. Он просто вспыльчивый.»

Классика. Азбука. Программа первого класса школы домашних тиранов.

И что в итоге…

Я выросла.

И нашла Юру.

Точно такого же.

Выгоревшую копию отца. Ксерокопию папы, только без гвоздик и с высшим образованием. Цветок и кулак в одном флаконе. «Заботливый» и «строгий» одновременно. Мужчину, который сначала говорил, что я особенная, а через полгода запретил мне работать. А через год купил мне новый телефон, чтобы читать мою переписку.

Я знаю, как это начинается. Я знаю каждый шаг этого пути. Я, к сожалению, прошла его босиком.

Начало первое: «Ты особенная».

Начало второе: «Никто, кроме меня, тебя не понимает».

Потом — «почему ты не берешь трубку».

Потом — «я в твоих подругах не уверен, они тебе не подходят».

Потом — «я тебе зарплату буду сам выдавать, ты все равно растранжиришь».

Потом — «ты идиотка, если думаешь, что без меня что-то сможешь».

Потом — «ты сама довела».

Потом — «я тебя люблю, ну что ты ревешь».

Потом — тишина.

Внутри тебя. Такая глубокая, что ты начинаешь забывать, каким был твой голос до него.

И вот однажды в два ночи ты сидишь на кухне с ребенком на руках, у тебя разбита губа, и ты одной рукой прижимаешь сына к себе, а другой листаешь телефон и ищешь номер хотя бы одной подруги, которой давно уже нет, потому что он всех потихоньку вытеснил. И ты плачешь. И знаешь, что ты сама. Сама. Сама выбрала. Сама не увидела. Сама говорила всем «он не такой». Сама. Все сама.

Я это прошла.

И теперь я смотрю на Миру.

И я вижу в ее глазах то же самое. То самое. Это упрямое, наивное, дурацкое, самоубийственное «он не такой».

Да и все вокруг твердят, что он не такой.

Конечно.

После того, как я уложила Максимку я спустилась на первый этаж. Там за столом меня ждал чай и разговоры с женской половиной дома. Я слушала, кивала, соглашалась, когда они пытались убедить меня, что Ян вовсе не тиран, а милый и несчастный мальчик с тяжелой судьбой. Даже извинилась за свою вспыльчивость и позже приняла извинения от самого Яна.