Книга Маяк на улице Рамбла, страница 165 – Льюк Оливерас

«Золотой лев» славился своей экзотической, волнующей и даже чувственной атмосферой, хотя все сходились во мнении, что главной его жемчужиной был исторический зал. Первый холл открывал путь во внутреннюю ротонду, где, подобно отдыхающим днем летучим мышам, собирались самые сомнительные персоны города. Полумрак безмолвно окутывал укромные уголки и приватные столики заведения.

Льюис прекрасно знал, что это место привлекало самых неординарных и свободомыслящих людей и что любой уважающий себя художник должен был посетить его хотя бы раз в жизни.

Но к середине двадцатых годов «Лев» пришел в упадок из-за популярности кабаре и связанных с ними пороков. Однако первый зал в средневековом стиле, в котором они договорились встретиться с неизвестным художником, хранил дух прошлого, растворявшийся в почти благоговейной атмосфере.

Быстро оглядев зал, они обнаружили таинственного художника за одним из самых укромных столиков. Льюис не узнал этого человека, но торговец был совершенно потрясен. Художник, заинтересовавшийся работами молодого портретиста, был одним из самых известных мастеров своего времени и, что примечательно, много лет сам прожил в Сьюдад-Кондаль. Как выяснилось, он приехал по личным делам и перед отъездом хотел лично встретиться с молодым художником, чьи работы были у всех на устах. Вдруг он оказался бы новым Дали или перерождением Рамона Касаса? Уроженец Малаги решил убедиться в этом сам.

Пабло Пикассо показался Льюису человеком с суровым и беспокойным взглядом, он был похож на французского крестьянина с замашками, свойственными ловцу сардин. Руки его были грубы, а взгляд – пытлив и проницателен. Лишь чуть длинноватые волосы, зачесанные набок, смягчали черты его необычного лица.

Когда портретист и его представитель подошли к столу, знаменитый художник не стал ходить вокруг да около; его прямота была известна всем.

— Садись, парень… А вы не мешайте нам. Я хочу поговорить с юным дарованием с глазу на глаз, – заявил Пикассо, к удивлению Мунтанера, который молча отошел в сторону.

Льюис пребывал в полном недоумении и чувствовал себя неловко в ситуации, в которую попал против своей воли.

— Как тебя зовут, парень? Или ты язык проглотил? – буркнул Пикассо. Он не привык церемониться.

— Льюис Рос, сеньор…

— Буду с тобой откровенен – я ненавижу пустую болтовню. Я повидал многих художников, но ты… Позволь сказать, в тебе есть нечто особенное. Что-то настоящее, что оживляет каждый твой штрих, а этому не научишься – либо дано от природы, либо нет.

— Благодарю. А как ваше имя, сеньор? – наивно поинтересовался портретист, не ведая, что разговаривает с живой легендой.

— Пабло… Для тебя просто Пабло.

Льюис кивнул. Имя художника мало его волновало. Пикассо же намеренно говорил загадками и уходил от ответа, чтобы никоим образом не влиять на ход событий. Он боялся, что юноша смутится и не примет вызов.

— Раз уж ты пришел, перейду к делу. Видишь вон ту свою работу? – спросил художник, показывая на один из выставленных рисунков Льюиса. – Если не ошибаюсь, это киоск на Рамбле Каналетас, рядом с площадью Каталонии, верно?

Льюис кивнул, прежде чем пояснить:

— Да, сеньор… Это место много для меня значит. Я работаю там с четырнадцати лет.

Пикассо округлил глаза. Эта деталь от него ускользнула, а ведь она объясняла многое.