Книга Маяк на улице Рамбла, страница 208 – Льюк Оливерас

Несмотря на свой дряхлый и испуганный вид, Мунтанер был рад их видеть. После стольких лет борьбы за выживание не удивительно, что торговец быль столь насторожен. Льюис быстро понял, что перед ним человек, избравший добровольное затворничество, чтобы спокойно попрощаться с миром. Подобно слонам, которые, предчувствуя скорую кончину, уходят на кладбище, местонахождение которого никому не известно, но легенда о котором по-прежнему живет в народном воображении.

Еле передвигая ноги, Алеш провел гостей в задний дворик дома, где стоял скромный мраморный столик в окружении четырех стульев, проржавевших от непогоды. Это, конечно, были не сады Версаля, но для беседы это тихое местечко вполне подходило.

Пока они усаживались, хозяин достал из кухонного шкафчика бутылку коньяка и три рюмки, чтобы согреть гостей. Поддавшись нахлынувшим воспоминаниям, изможденный Мунтанер разлил напиток и приготовился выслушать, зачем его искали. Уж если они сдвинули горы, чтобы его найти, значит, причина была веская.

— Как вы меня нашли?

— Один из работников «Сала Парес» заявил, что знаком с вами, и сообщил нам ваше возможное местонахождение в обмен на щедрое вознаграждение. Однако он не ручался за успех, сказав, что вы всегда любили водить всех за нос. Так что вышло настоящее приключение, – объяснил Льюис, в то время как Пабло, внимательно слушая, одобрительно кивал.

— В этом-то и дело… чтобы меня никто не смог найти. Хоть мы и проиграли войну целых десять лет назад, я до сих пор и тени своей не доверяю… Безопасность – миф. Вот же язык без костей у этого болтуна из «Сала Парес»… Наверняка Хоакин – вечно гол как сокол и не упустит возможности подзаработать.

— Не вините беднягу. В конце концов, я ведь сообщил ему свое имя, дабы уговорить, и заверил, что мне снова был нужен мой представитель… И, по правде говоря, так и есть, – любезно заметил Льюис.

Оба гостя понимали опасения бывшего торговца. Что и говорить, режим Франко одержал победу, и многие барселонцы все еще жили в страхе перед внезапной сменой власти. Эпоха франкизма сулила смутные времена. Но это была тема для отдельного разговора, который можно было отложить на пару часов – до того, как будет решен главный вопрос их визита. Льюис и Одноглазый приехали в Ператальяду не просто так.

— Боже правый… Не жизнь, а черт-те что! Итак, чем я могу вам помочь? Если вы приехали в это богом забытое место, значит, вам что-то нужно…

Гости поняли, что ходить вокруг да около бессмысленно, поэтому Льюис решительно взял инициативу в свои руки:

— Помните те портреты, которые я оставил себе при нашем прощании? Мне нужно их продать, а заодно и тот, который нарисовал Пикассо.

— То есть ты остался без гроша в кармане, и тебе нужны наличные.

— Можно и так сказать. Правда в том, что с этой задачей справитесь только вы. Вы, как никто другой, умели продавать мои картины, сеньор Мунтанер.

Под густыми седыми усами торговца мелькнула едва заметная улыбка, и он на пару мгновений задумался.

— Слишком много лет о тебе не было ни слуху ни духу, – сказал он наконец. – Но, по правде говоря, твои работы высоко ценились в свое время, и, возможно, еще найдутся желающие заплатить за те портреты. В подобных случаях и работа, и имя художника обрастают легендами, поэтому их ценность возрастает. Что касается Пикассо, если мы выставим его на продажу, рассказав реальную историю появления портрета, у тебя его с руками оторвут. Все, что было создано этим жителем Малаги, ценится дороже золота.