Книга Железный характер Кристианы Морли, страница 55 – Елизавета Соболянская

— Очень красивая вещица, — признала я, — и очень дорогая. Простите, но я не могу ее принять.

— Просто воспользуйтесь ею, пока не сумеете вернуть свою, — предложил юнкер Неклюдов.

Я немного поколебалась и приняла это щедрое предложение. Неизвестно, сколько времени мы проведем в Павловске, мне нужно двигаться, гулять, ловить солнце, чтобы не превратиться в бледную тень с лишним весом и дряблой кожей. Без трости это будет крайне неудобно.

— Благодарю вас, Варфоломей Семенович, обещаю, что верну вам трость, как только в ней отпадет необходимость!

Юнкер щелкнул каблуками и ушел, а я поспешила вернуться в зал. Судя по затихающему шуму, поэтический вечер должен был вот-вот начаться.

Как только я устроилась на банкетке сбоку от сцены — именно там сидели участницы, чтобы удобно было выходить на невысокий полукруг, чуть приподнятый над паркетом, — как раздался звон колокольчиков, и на сцену вышла Сесилия де Анкоро. Она объявила поэтический вечер и добавила, что победительница обязательно получит награду из рук ее высочества.

— Участницы выступают по жребию, и я приглашаю сюда мадемуазель Ливен!

Вышла девушка с заиканием. Краснея, она прочла отрывок баллады таким напевным и плавным голосом, что ее заикание было почти незаметным. Я искренне восхитилась, потому что видела, с каким трудом она вела светские беседы, а вот стихи она читала с явным удовольствием.

Следом за робкой Ливен вышла дерзкая Урусова. Она прочла оду Державина “К Фелице”, намекая на то, что нынешний император — наследник дел великой правительницы. Но прочла это произведение так пафосно и выспренно, что слушатели начали зевать.

Урусову повторили ее подпевалы — читали что-то такое же пафосное и скучное. Когда вперед вышла мадемуазель Бахтина, я зааплодировала особенно сильно, зная, что Аглая хотя бы даст пищу к разговорам своим неоднозначным выбором автора и произведения.

Рыженькой болтушке действительно удалось встряхнуть зал, так что следующих чтиц слушали более внимательно и обсуждали негромко. А потом настал мой черед.

Я вышла на сцену, опираясь на фантастически красивую трость, а за бархатным занавесом притаился скрипач.

— Дамы и господа, я хочу прочесть вам стихотворение одной знатной особы, которая просила не называть ее имени, — сказала я громко, — я выполняю эту просьбу. Госпожа М. “Генералам 1812 года”!

Скрипка, до этого едва шепчущая за занавесом, заиграла чуть громче, зрители начали удивленно переглядываться, а я начала чуть тише:

— Вы, чьи широкие шинели напоминали паруса…

Когда я закончила читать, а скрипка всплакнула последним аккордом, в зале повисла секундная тишина, а после раздались аплодисменты. Медленные. Тяжелые. Аплодировал сам Михаил Павлович. Великий князь и младший брат императора не любил ни светских бесед, ни поэтических чтений. Подозреваю, он остался в зале только из солидарности с другими офицерами, вынужденными слушать девичий лепет, но это произведение зацепило его обожающую армию душу.

— Мадемуазель, — сказал он, когда я осторожно спустилась в зал, — думаю, никто из присутствующих не станет возражать, если я объявлю победительницу прямо сейчас?

Никто, конечно, не возразил.

Меня трижды прижали к довольно крепкой, пахнущей табаком и “кельнской водой” груди и вручили перстень с крупным сапфиром в окружении бриллиантов.