Книга Свято место, страница 109 – Тем Гарценштейн

Ее глаза испуганно расширились, и Кристина рефлекторно попыталась отойти, но Густав сильным рывком притянул ее к себе. Когда лица их оказались близко, Кристина увидела, что голубая радужка стала едва заметна, и это вызвало у нее такую тревогу, что она не заметила, как Густав начал целовать ее шею, увитую нитями бус.

— Нет… не стоит, – попросила она, облизнув губы. – Не сейчас.

— Почему не сейчас? – усмехнулся Густав и схватил ее за подбородок, поворачивая лицом к себе.

Он впился в ее губы, властно притягивая руками к себе и не позволяя отодвинуться. Кристина вздрогнула и попыталась его оттолкнуть, но напор был таким сильным, что она сдалась и приоткрыла рот.

— Раздевайся.

Ей показалось, что она ослышалась.

Густав шагнул чуть в сторону. С его волос на пол плавно капала вода. Приказ неловко повис в просторной, как собор, комнате.

— Снимай одежду, – повторил он, откидывая пряди с лица.

— Зачем? – Губы растянулись в притворной улыбке, но сердце сжалось от страха.

— Я хочу, чтобы ты разделась.

— Говори так со своей шлюхой, пожалуйста. – Она дернула подбородком и спокойно продолжила: – Некоторые вещи не смеешь забывать даже ты. Я – твоя жена перед людьми и богом, не надо общаться со мной, как с потаскухой.

Его пальцы сжали бортик купели, стук сердца заглушал надоедливый звук удара воды о поверхность. Белый горячий свет солнца, раздавленный по оконному стеклу, как муха, задел рыжие волосы.

Для него, что бы другие ни думали, это была любовь от начала и до конца. Он давал ей все, что умел, и даже больше, потому что на самом-то деле не умел абсолютно ничего. Какой святой может зажигать костры, рассказывать истории, держать за руки, целовать в шею, запускать пальцы во влажное лоно, доводя до крика? А он научился, понял, что с ней, с Кристиной-тогда-еще-Грацевич, придется долго и много работать, завоевывая капризное девичье сердце.

Кристина дрожащей рукой провела по горлу. Очень хотелось плакать. Развернуться и выбежать из комнаты прямо в любящие объятия отца. Но папа мертв уже – боже мой! – девятнадцать лет, а сама Кристина давно взрослая. Нет никого, кто бы успокоил ее, прогоняя кошмар.

Кристина сперва раскрыла рот, будто страх мог покрыть все внутри отвратительными наростами, а потом глаза. Если больше двадцати лет живешь с дьяволом, то привыкаешь к аду. Крепко сцепив зубы, Кристина расстегнула высокий ворот бархатного платья.

Густав чувствовал, как в штанах становится мучительно тесно, и со стоном, как в молитве, вскинул голову. Раньше зов приходил редко, словно выбирал нужное время, и всегда подчинялся контролю. Потом он размозжил череп Кларе Аспин и немножечко умер сам.

Осколок смерти внутри пульсировал, как искра за секунду до взрыва, и Густав знал, что в этот раз волной снесет Кристину. А он… раскрыл глаза и посмотрел на дно ванны, чувствуя вязкую тошноту. Он очень любил жену. Можно разными словами, красиво и образно, но тут получается только так. Очень ее любил.

Кристина устало улыбнулась и позволила себе снова упасть в бездну. Густав мог быть злым и жестоким, опасным и агрессивным, ужасным и безумным, но он был для нее любимым. Она прижалась мягкими губами к его коже.

Густав не желал ей смерти.

Кристина на самом деле очень давно мертва: скончалась прямо в этом доме, печально и незаметно, в тот самый момент, когда он сказал, что их ребенок умер. С тех пор бродила по миру, рядилась в платья, читала романы, пила сладкое вино омерзительная химера, дрянная оболочка.