Книга Свято место, страница 111 – Тем Гарценштейн

Развернула руку, цепляясь пальцами за брошенные вещи, – и сознание было так далеко, что она не почувствовала резкую боль в плече, не заметила неудобное положение головы и напряженные мышцы бедер. Она не чувствовала ничего, даже себя саму: перестала существовать, превратившись в ритмичную пульсацию плоти, в невидимые всполохи света. Кристина провела ногтями по мужской спине и приглушенно вскрикнула. Густав резко замер, и по женскому бедру потекла теплая белая жидкость.

Оба, громко дыша, потные и усталые, легли на спину, отпихивая вещи.

— В следующий раз доберемся до кровати, я уже не так молода.

— Конечно, – покорно согласился Густав.

Кристина села и, щурясь, посмотрела на его лицо.

— Ты действительно взял пиджак у бездомного? – неожиданно спросила она и, протянув руку, забрала у него сигарету. Обычно не курила, но сейчас слишком саднило в груди.

— Ну да. – Густав смотрел, как втягивались ее щеки, резко подчеркивая острые скулы. – Моя одежда была вся в крови, не мог же я так ходить по городу.

Буднично улыбнулся, словно ничего странного в его репутации до этого не находилось. Кристина вернула сигарету и, наклонившись, прижалась губами к его лбу.

— Ты ужасен. – Усмешка. – Забрал тряпки у несчастного бродяги. – Ее глаза вдруг расширились. – Ты же не убил его?

— Твое мнение обо мне, конечно, восхищает, но… я его не убил. – Затянулся до щекотки в легких. – Надо найти и все вернуть.

— Поручи кому-то из слуг, – равнодушно предложила Кристина, и мысли ее уже ускользали дальше из комнаты: надо принять горячую ванну, переодеться к ужину…

Мама пекла золотисто-коричневые, упругие, как мячики, булочки.

Стакан холодной воды – брали из колодца. Толкались с раннего утра в неповоротливых очередях, боялись, что не хватит. София тащила два ведра, и Флориан, вцепившись в подол суконного платья, плелся рядом. И раз – мама рывком ставила железные ведра на стол, вытирала со лба пот и натянуто улыбалась.

Дюжина белоснежных куриных яиц, облепленных нежным пухом. Флориан вставал на табуретку и ответственно намывал их, снова и снова подсовывая под холодную воду из кувшина. Однажды не уследил, сжал яйцо слишком крепко, и оно предательски треснуло. Боль от маминой звонкой пощечины он помнил всегда.

Брали только белок. Желток, солнечный и пузатый, отправлялся в стакан, чтобы вечером, аппетитно шварча, поджариться на чугуне. Флориан смотрел, как мать замешивала тесто, прижав миску к груди. Опять улыбалась. Из всех, кого он знал, только мама улыбалась так мягко и весело, будто это не губы растягивались, а свет просто больше не мог томиться внутри и выходил наружу.

Когда мама умерла, Флориан понял, что свет, хранящийся в человеке и проходящий сквозь него, как через сито, тоже, вопреки всем законам физики, исчезает.

* * *

Каждый, кто зашел бы сейчас в кабинет главы сыска, застал бы его хозяина за самым непривычным занятием. Это и случилось с Гретхен, которая, без стука распахнув дверь, затормозила прям на пороге.

Шторы были раскрыты, внутрь проникал мягкий, тусклый свет, в котором сверкали танцующие пылинки. Бумаги, которые и так обычно пребывали в жутком беспорядке, перекочевали на узорчатый ковер. На столе, распластавшись под весом чернильницы, устроилась карта, края которой норовили свернуться кренделем.