Книга Свято место, страница 62 – Тем Гарценштейн

Посмотрел в блокнот, замолчал. Пальцы дернулись, будто царапнув воздух. Бурая земля. Горы скулящих тел. Оранжевые небеса.

Юстин вновь взглянул на Гретхен:

— С чего ты взяла, что мне это интересно?

Она развела руками. Что ж, знак он получил.

Я дочь Густава Верденберга.

* * *

Она его никогда не представляла.

Это только наивные детки, которые свято верили в непоколебимость родительских образов, воображали жизнь, где есть и мама и папа. А ты кого больше любишь: папочку или мамочку? И смотрят так, словно не играют, а приговор ждут. Потом, конечно, бестолковые фантазии разрушатся и родительские иконостасы с грохотом будут низвержены в бездну.

Из замкнутого на тысячи замков тихого ребенка Гретхен выросла в самоуверенную девицу. Сделать так, чтобы каждый ее слушался и не мог никак отмахнуться. Стать лучшей в своем ремесле, взлететь настолько высоко, чтобы покрыться густой небесной смолой и затвердеть. Толкнуть дверь коленом, потому что руки заняты выпивкой, ввалиться в кабинет комиссара. Обычный ступенчатый процесс. Молчание рыбы, первые наглые шаги рептилии. Эволюция.

Васса печально вздыхала, когда Гретхен, еще не умея писать, что-то изображала ей на пальцах, но каждый раз гладила приемную дочь по рыжим кудрям. Гретхен замирала, боясь дышать слишком громко. Она даже не понимала, что в быстрых, неуклюжих прикосновениях никакой любви и не было. Вернее, была, но искусственная, неправильная. Как будто из печи достали ароматный, румяный пирог, укусили в аппетитный, хорошо смазанный маслом бок, а там – ничего.

Васса, умирая, так и не простила жизнь за то, что не родила ребенка. Слабыми пальцами хило сжимала ладонь Гретхен. Я люблю тебя. Красивая чуждой красотой, – ни одной схожей черты, ни одной! – Гретхен только кивала. Слишком гордая, чтобы расплакаться. Чужая стеклянная ваза, которую можно только самоотверженно наполнять до самых краев, но так и не полюбить по-настоящему.

Даже вредный и несчастный Желчь, у которого она росла до девяти лет, относился к Гретхен с большей нежностью. От немой девочки вообще проблем не было. Она была привязана к нему намертво, как слепой котенок. Но там, где у других на карте судьбы прописаны крепкие человеческие связи, у нее – сплошной прочерк.

Когда Вассу похоронили (уродливый темно-коричневый гроб, помпезно блестящий на солнце, сладкий запах мертвечины, монотонный стук молотка по гвоздям, два букета белых цветов), Гретхен целую ночь сидела на стуле. Не плакала, а раскачивалась из стороны в сторону. Снова одинока. Хотя по-настоящему одна она уже не была: с полок на нее выжидающе глядели сухие травы. Ромашку растолочь и в отвар. Календулу заспиртовать. Чабрец пустить в настойку. Впервые в жизни Гретхен знала, что ей делать. И тогда, сидя в полной тишине, она вдруг подумала – один-единственный раз – о нем. Об отце.

Сакральный трепетный миг. Васса мертва. Никого больше нет. Но вот если бы был папа. Она его не представила. Просто подумала. Если бы был.

Васса, которая знала о нем только скупые новости, выдавала информацию порциями, будто придерживала самое лакомое на праздник. Твой отец снова открыл бар. Или отобрал чужой. Никто уже не понимает. Твой отец – мразь. Слышишь? Васса ставила перед Гретхен миску с малахитно-зеленым отваром. Процеди. Гретхен, бережно охватывая ладонями теплую посудину, шла к другому столу. Интересно, а с папой веселее?