Книга Золотое проклятье, страница 55 – Мэри Уэбб

— Нет. Ты очень любишь Гедеона, Джансис?

— Да, очень.

— Помнишь слова: «Учитель здесь…»?

— Из Библии? Помню.

— Ты готова все бросить и бежать к нему, как Мария на зов Господа?

Она зарделась.

— О да, готова, Сарн – мой господин.

— А тот, второй… уходит завтра, говоришь?

— Какой второй?

— Ну, мистер Вудсивс.

— О! Да, завтра.

— Ладно, Джансис, я сделаю это вместо тебя.

– Ты?

Ее пунцовый ротик так округлился от изумления, что я едва не огрела ее.

— Да, я! Хочешь сказать, смешно мне изображать Венеру?

— Но отец сразу увидит обман.

— Ты ж говоришь, он будет на кухне?

— Не он, так молодой сквайр!

— Сама сказала: в дыму лица не разглядеть. На всякий случай отвернусь в сторону. А на голову повяжу кисею с наших смородиновых кустов – спрячу темные волосы. Молодой повеса увидит то, за чем пришел: голую женщину, – и заплатит сполна. Так будут и волки сыты, и овцы целы.

— О, Пру, какая ты умница! Обожаю тебя! Я в долгу не останусь, отплачу тебе как-нибудь. Главное – ты ведь ничем не рискуешь, на тебя все равно никто не польстится.

Люди бывают ужасно жестоки, сами того не желая. Вот что я получила в награду за свою доброту! Не верьте тем, кто говорит, будто добрые дела всегда вознаграждаются.

Я готова была придушить ее за эти слова. От злости кровь кинулась мне в голову и в ушах застучало.

— Теперь уходи, – сказала я ей. – Поговорим об этом завтра. А сейчас сгинь с глаз моих, исчезни!

Она ничего не поняла, перепугалась и ушла.

Людям строгих правил лучше пропустить сцену воскрешения Венеры, хотя я постараюсь сократить ее насколько возможно. Я сама холодела от ужаса (когда ранним вечером тронулась в путь) при мысли, что мне предстоит явить себя в чем мать родила. Напрасно было бы утешать себя тем, что мисс Дорабелла и другие знатные леди без всякого смущения выходят в свет в донельзя открытых нарядах: женщины нашего сорта намного скромней и стыдливей.

К дому я подошла снизу, со стороны сада на склоне, чтобы меня не заметили, и вошла через заднюю дверь. От страха я вся тряслась и, если бы не жалость к Джансис, никогда не подвергла бы себя такому испытанию. Наверху Бегилди был занят приготовлениями, мы слышали над головой его шаги, слышали, как открылась крышка люка. Я подумала: вот старый дурень, неужто он думает кого-то провести своими фокусами! Потом послышался стук копыт – подъехал молодой мистер Кампердин; над нами зашаркали шаги, и Бегилди дернул за веревку в знак того, что все готово.

Намного проще бывает умереть за любовь, чем выставить себя на посмешище. Такая мысль промелькнула у меня, когда я повисла на веревке и, заслоняя себя ладонями, чтобы не удариться о край люка, стала возноситься в темную комнату. Из-за дыма я чуть не закашлялась и уже не знала, смеяться мне над безрассудством всего этого действа или плакать от своей унизительной роли в нем. Каково изображать прекраснейшую женщину всех времен, да еще и богиню, когда у тебя на лице уродливая печать проклятья!

В комнате было темно и дымно, я с трудом различала сидящего человека в дальнем конце. В соседней кухне Бегилди нараспев читал какое-то диковинное заклинание, снаружи конь молодого сквайра бил копытом и позвякивал сбруей.

Когда я полностью поднялась над люком и повисла в розовом свете между полом и потолком, молодой сквайр дернулся вперед в своем кресле и протянул ко мне руки, словно ребенок в кондитерской лавке. Но я знала, что он поклялся честью не вставать с кресла. Как это, должно быть, странно, подумалось мне в ту минуту, – всю жизнь чувствовать себя сладким лакомством за стеклом и видеть мужчин, которые со всех сторон тянут к тебе руки и пожирают тебя взглядом. Внезапно я услышала шорох в другом конце комнаты и, повернув голову, едва не вскрикнула в голос: там сидел Кестер Вудсивс.