Книга Золотое проклятье, страница 94 – Мэри Уэбб

А Джансис рассыпалась мелким смешком, словно видела меня насквозь.

— Чем Бендиго-то виноват?

— Просто хочу поскорей попасть куда надо, – ответила я по-дурацки.

— О, ты попадешь куда надо, не сомневаюсь, – сказала она и замолчала на время, по-прежнему не спуская с меня глаз. – Интересно, что подумал бы ткач, – наконец прибавила она, – если б узнал?

— Откуда! Он был без сознания.

— Ему могли рассказать! И если бы до него дошел слух, что Пру Сарн сражалась за него как тигрица, что бы он, интересно, подумал?

— Ничего бы не подумал. Я всегда жалею страждущих, это любой подтвердит.

— Оно конечно, только ткач не из тех, кого называют страждущими. Мистер Вудсивс не какой-нибудь убогий страдалец, он лучший борец в наших краях, мужчина хоть куда!

— Разве он не страдал, когда злобный пес Гримбла схватил его за горло?

— Ну хорошо. Но почему не кто-нибудь, а Пру Сарн кинулась его спасать? И почему она прижала его голову к своей груди? С чего вдруг такая забота, и нежность, и все, что хотите! Правда, волосы у него хороши – каштановые, шелковистые. Я сама засматривалась на них, когда он писал мои письма. Вот и Фелена согласна со мной. В рыночные дни она проходу ткачу не дает.

— Бесстыжая! И что она делает?

Я ухватилась за возможность направить Джансис в другую сторону.

— О, ну что, идет к его дому и оставляет у входа корзину грибов, или лукошко черники, или даже кусок баранины, если пастух, ее муж, зарезал овцу. А когда повстречает его на дороге, смотрит ему в лицо своими зелеными глазищами и улыбается сладко-сладко. Однажды, когда пастух напился и они задержались в городе допоздна, пришла к нему под окно и запела.

— Что запела-то?

— А вот послушай.

— По-моему, очень неприличная песня. А как по-твоему, Пру?

— Скажи лучше, что он об этом думает.

— Вот уж не знаю. Нескромно было бы задавать ему такие вопросы. Но какова Фелена! Ни стыда ни совести. Если ее не остановить, она и дальше будет соблазнять его, пока не доведет до греха. Ну да ладно, я хочу знать, что мне сказать ткачу, если он спросит, почему ты, не помня себя, бросилась его спасать.

— Не говори ничего.

— Ничего – не ответ.

— Другого не будет.

— Видела бы ты себя в ту минуту, когда он лежал у твоих ног: ни дать ни взять ангел с мечом у врат Эдема!^[33]

— Ангел не ангел, тебя не касается.

— Нет, касается.

— Это еще почему?

— Потому что я люблю тебя, Пру.

— Слава богу, мы приехали, – сказала я, поравнявшись с загоном.

Дверь дома распахнулась, и навстречу нам вылетели все пятеро ребятишек, старик Каллард и миссис Каллард с маленьким на руках – точно пчелы из улья.

Прежде чем я тронулась в обратный путь, Джансис сказала:

— Я скоро пошлю за ткачом.

— Для чего?

— Написать письмо в Сарн.

— Господи, ты же всего в трех милях от Гедеона. Какая надобность в письмах?

— Это тебя не касается, – передразнила она меня. – Ведь так ты ответила мне, Пру Сарн?

После отъезда Джансис в Каллардову лощину за всю весну и все лето в моей тетради не появилось никаких новых записей, кроме сугубо личных: как далеко я продвинулась в чтении трудных книг или о чем я думала, сидя на чердаке. Но это не имеет отношения к жизни других и вряд ли было бы вам интересно, так что не стану утомлять вас пересказом. Каждое воскресенье Гедеон наведывался к Каллардам, а в остальные дни работал за троих. Я пахала с ним – борозда к борозде; и копала – лопата к лопате. В том году пшеница у нас уродилась на диво. Ни до ни после я ни у кого в наших краях не видела таких хлебных полей. Нам тогда очень повезло с погодой: и тепло, и довольно дождей, чтобы колос налился, и не слишком сыро, чтобы зерно начало прорастать в колосе прямо на корню. Воскресенье за воскресеньем я наблюдала, как Гедеон по дороге к Каллардам останавливался на косогоре, откуда можно было обозреть все угодья, и, опершись на калитку, смотрел на свои луга и поля, точно скупой на свои сундуки с золотом. Время от времени я тоже ходила с ним на косогор. Мне всегда приятно видеть довольные и счастливые лица, и вдвойне приятно было видеть лицо Гедеона, которое так редко бывало счастливым. Потом он широким шагом шел дальше, насвистывая громче обычного, а я еще с полчаса сидела там одна, прежде чем возвратиться к маме. Я думала: вот когда брат женится на Джансис, продаст зерно и в дверь постучится удача, он наконец засвистит в полную силу. Мне так хотелось бы это услышать! По-моему, когда человек все время свистит – или поет, или говорит – только себе под нос, в этом есть что-то нездоровое.