Книга Ангелина. Проклятая сила, страница 8 – Салма Кальк

Верхняя бумага была прямо с гербом и печатью, но прочесть удалось не сразу. Закорючки покорёжились немного и сложились в понятный текст. И это был текст, что надо, гласивший — выпись из метрической книги родившихся в тысяча восемьсот шестьдесят первом году, родилась января пятого дня Ангелина Платоновна Голохвостова, отец Платон Петрович Голохвостов, ссыльнопоселенец, мать Дарья Кирилловна Голохвостова, урождённая Апрелкова, купеческого сословия. Крещена января двадцать четвёртого дня, храм Спаса Нерукотворного образа, село Урик, Уриковской волости Сибирского уезда Сибирской губернии.

Вот так. Урик — знаю, и сейчас такое село есть. Сибирск — не знаю, у нас совсем другое название в этом месте. Ну да и ладно.

Не знаю, что заставило меня сложить всё обратно в шкатулку, закрыть её — она тотчас же перестала открываться, и унести на цыпочках в сундук с одеждой в моей комнате. Зарыть там поглубже в сорочки и оставить так. А потом я вернулась в комнату с покойным Платоном Петровичем и, повинуясь мгновенному желанию, поклонилась ему в пояс.

— Благодарю вас, батюшка, — проговорила я тихонько.

Невнятный долетевший откуда-то вздох был мне ответом. И стоило разогнуться, как вернулся чёрный человек — очевидно, монах, и должен он был дальше читать молитвы. Я и ему поклонилась — голова не отвалится — и пошла обратно на кухню, авось ещё что полезное узнаю. А оставшиеся бумаги из шкатулки посмотрю потом, позже.

Спать было холодно — большую печь топили еле-еле. Вечером я и вовсе уснула, привалившись к стене на кухне, и когда тётушки это заметили, то заохали, захлопотали, подняли меня и отвели в спальню. Матрёна помогла раздеться и принесла из сеней шубу, накинула на одеяло сверху. Без этой шубы вообще было бы плохо, а под ней всё же попроще. Дров у них мало, что ли? Денег не было у покойного Платона Петровича, или как?

Снов я в этот раз не видела, никаких — ни обычных, ни страшных-волшебных. И ладно, и так не сон, а что попало. И когда Матрёна затрясла меня за плечо — просыпайся, мол, Ангелинушка, душенька наша, я с радостью стряхнула остатки мутного сна и поднялась.

Умывание холодной водой — бодрит. Матрёна сунула кружку подогретого молока и кусок хлеба — годится, спасибо. Надеть на себя всё тёплое — потому что метель, как и предсказывали, улеглась, но холод стоял знатный. Дубак он и есть дубак, попутно я узнала, что это самые что ни есть крещенские морозы, всё по графику, и это Платону Петровичу, бедняге, не свезло умереть зимой в холода. А Крещенье, как оказалось, случилось три дня назад.

От словоохотливой Матрёны и её приятельниц можно узнать очень многое, главное — держаться поближе и слушать. Вот я и слушала — пока ела свой хлеб, а женщины готовили поминальное угощение. Кто-то должен был остаться, как мы все двинемся наружу, и вымести дом. Кто-то собирал на стол всё, что наготовили накануне. На удивление, от меня снова не ждали никакой осмысленной деятельности, поэтому я сначала ела и слушала, а потом надела то самое тёплое и пошла в комнату, где Платона Петровича уже переместили в подготовленный гроб.

Собирались люди. Женщина средних лет, одетая строго, но — как дама, не в «парочку» — подошла ко мне и обняла.

— Ох, Линушка, что же будет-то? Мы с Коленькой попытаемся отговорить тебя у твоего деда, но вот выйдет ли?