Книга Миссия в Сараево, страница 43 – Алим Тыналин

— Пойдем ко мне.

Я посмотрел на нее. Ее пальцы были теплыми, чуть влажными от конденсата на стакане.

— Пожалуйста, — добавила она тише. — Не хочу быть одна сегодня.

Я кивнул.

Мы поднялись, я помог ей надеть жакет и пальто. Она долго возилась со шляпкой, пока я расплачивался с Милованом. Наконец мы вышли на улицу.

Ночной Белград был тих. Фонари горели тускло, на мостовой ни души. Лишь где-то вдалеке слышался стук копыт, поздний извозчик вез кого-то домой.

Мы шли по узким улочкам, Елена держалась за мою руку, иногда прижимаясь плечом. Она что-то напевала вполголоса, ту же песню из кафаны. Я чувствовал тяжесть конверта в кармане.

Ее дом показался за поворотом, старое здание с резными балконами. Мы поднялись по лестнице, она достала ключ, долго искала замочную скважину в полутьме. Наконец дверь открылась.

Внутри пахло ее духами и свежестью. Елена зажгла керосиновую лампу, мягкий свет залил небольшую прихожую. Она сняла шляпку, распустила волосы, они темной волной упали на плечи.

Она повернулась ко мне, глаза блестели:

— Помоги мне.

Я подошел ближе, начал расстегивать маленькие пуговицы на спине ее блузки. Не торопясь, медленно. Она стояла неподвижно, лишь участилось дыхание.

Когда последняя пуговица поддалась, она обернулась и поцеловала меня.

Ее губы были мягкими, теплыми от вина. Я обнял ее за талию, притянул к себе.

Она ответила с жадностью, руки скользнули мне на шею, пальцы запутались в волосах. Поцелуй был долгим, почти отчаянным, будто она боялась, что я исчезну.

Блузка соскользнула с ее плеч, открывая белую кожу, тонкую шею с едва заметной родинкой у ключицы. Я провел губами по этой родинке, почувствовал, как она вздрогнула, как ее дыхание участилось еще больше.

— Александр, — прошептала она, и в моем настоящем имени, произнесенном ее голосом, было что-то пугающе интимное. Будто она видела меня настоящего, не Соколова-журналиста, а человека под маской.

Я на мгновение застыл. Она открыла глаза, посмотрела на меня снизу вверх. Взгляд затуманен вином и желанием, но в нем читалась тревога:

— Что?

— Ничего, — ответил я и поцеловал ее снова, прогоняя опасные мысли.

Она взяла меня за руку, повела через прихожую в спальню. Ее пальцы крепко сжимали мои. Не отпускала, будто боялась, что я передумаю.

Лампу она оставила в прихожей, и сюда доходил только мягкий золотистый свет, создающий игру теней на стенах.

Елена повернулась ко мне спиной, откинула волосы на плечо:

— Корсет, — сказала она тихо, и в голосе прозвучала нота смущения, почти девичьей.

Я начал расшнуровывать. Шнурки были тугими, затянутыми до почти болезненного состояния. Пальцы работали медленно, методично, петля за петлей.

С каждым ослабленным узлом ее дыхание становилось свободнее. Она вздыхала с облегчением, плечи расправлялись. Я видел, как вздымается и опускается ее спина под тонкой тканью сорочки, видел красные следы от китовых вставок на коже.

— Ненавижу эту штуку, — прошептала она. — Но без нее нельзя.

— Теперь можно, — ответил я, и она тихо засмеялась.

Наконец корсет поддался. Она сбросила его на пол вместе с юбкой, тяжелая ткань упала со стуком. Осталась только длинная белая сорочка из тонкого батиста и чулки, удерживаемые подвязками.

Она обернулась, и в полутьме я разглядел очертания ее тела под прозрачной тканью, округлые бедра, тонкую талию, которую так мучительно стягивал корсет, изящную грудь. Темные волосы рассыпались по плечам, обрамляя лицо, делая его мягче, моложе.