Книга Ассасин 1: миссия в Сараево, страница 62 – Алим Тыналин

Он опустил взгляд, глядя на свои руки, сжатые в кулаки. Потом медленно разжал пальцы и поднял голову.

— Хорошо, — произнес он, и в голосе его звучала твердость решения. — Я согласен. Но с условиями.

— Какими?

— Никакого предательства товарищей. Никакой информации о конкретных планах действий кружка. Только предупреждения об опасности. Только защита.

— Согласен, — кивнул я.

— И еще, — Пулавский посмотрел мне в глаза. — Вы зря думаете на Домбровского. Я хочу познакомить вас с ним. Он настоящий лидер нашего кружка. Не я, не Крупский. Ежи. Если вы действительно хотите помочь делу Польши, вы должны знать его.

Я задумался на секунду. Домбровский тот самый студент права, сын участника восстания, которого я еще не встречал. Познакомиться с ним означало углубить проникновение в кружок, получить доступ к настоящим лидерам. Это именно то, что требовал Редигер.

— Буду рад, — согласился я. — Когда?

— Через два дня. В нашем кафе, там же, где наш кружок всегда собирается. Вечером. Я приведу его.

— Хорошо.

Пулавский протянул мне руку, и я пожал ее. Рукопожатие крепкое, хотя пальцы Пулавского все еще дрожали от пережитого потрясения.

— Доверяю ли я вам, Александр? — спросил он тихо. — Пока нет. Но у меня нет выбора. Сегодня вы спасли мне жизнь. Даже больше, чем жизнь, свободу. И Стефану. Это что-то значит.

— Значит больше, чем вы думаете, — ответил я.

Мы вышли из двора разными путями. Я проводил его взглядом, наблюдая, как его силуэт растворился в ночной темноте Варшавы, и почувствовал странную смесь удовлетворения и тяжести.

Задание Редигера почти выполнено. Информатор завербован, кружок проникнут, провокация сорвана. Но почему-то вместо профессионального торжества я ощущал только усталость.

Пулавский поверил мне, потому что я спас его. Но я спас его, используя провокацию Крупского, которого сам завербовал через шантаж. Сложная паутина обмана, где каждый манипулирует каждым.

«Современная разведка», подумал я, направляясь к своей комнате на Сенаторской через темные переулки. В прошлой жизни, в Аламуте, все было проще. Цель, клинок, тишина. Здесь же приходилось играть с душами людей, ломать судьбы, предавать доверие.

Что самое страшное, мне это нравилось.

* * *

Кафе «Под орлом», как всегда, встречало гостей сырой прохладой каменного подвала и густым табачным дымом, зависшим под сводчатыми потолками. Спускался я по знакомым уже ступеням, истертым сапогами посетителей, и каждый мой шаг отдавался глухим эхом.

Керосиновые лампы с зелеными абажурами бросали неровные пятна света на потемневший от времени кирпич стен, превращая весь подвал в театр теней, где каждый разговор становился спектаклем.

После той ночи на складе Повонзковской все изменилось. Пулавский стал моим человеком.

Не по идейным соображениям, а по необходимости и благодарности. Я спас ему жизнь, и теперь он будет докладывать мне о каждой встрече, о каждом слове, произнесенном в кружке. Крупский же, провокатор охранки, работал теперь на меня под угрозой разоблачения и с проблеском надежды на искупление.

Двойная игра. Обман в обмане. Паутина, где каждый манипулирует каждым, а я сижу в центре, держа все нити в руках.

Анна первой заметила меня в дверях. Она сидела за дальним столиком, тем самым угловым, где студенты всегда собирались для осторожных разговоров.