Книга Винсент Иванович, страница 12 – Алим Тыналин, Денис Нижегородцев

Снаружи клуб выглядел как заурядное итальянское заведение: неоновая вывеска с половиной нерабочих букв (светилось только «В_ЗУВ_Й»), пыльная витрина с выцветшими фотографиями Неаполитанского залива, два столика на тротуаре, за которыми в любое время суток сидели одни и те же старики с одними и теми же чашками эспрессо. Старики менялись. Чашки, по-моему, нет.

Я толкнул дверь и вошел.

Внутри пахло кофе, табачным дымом и лимонным освежителем, который не справлялся ни с первым, ни со вторым. Длинная барная стойка из темного дерева, за ней зеркало в раме, заставленное бутылками. Несколько столиков с красно-белыми клетчатыми скатертями. На стене телевизор, «Zenith» с деревянными панелями, беззвучно показывал бейсбол. «Янкиз» играли с кем-то, но мне сейчас было не до американского спорта.

За баром стоял тощий тип с вытянутым лицом и усами, похожими на дохлую гусеницу. Он протирал стакан с такой сосредоточенностью, будто от чистоты посуды зависела судьба западной цивилизации.

Воспоминания Винсента подсказали: Кармайн. Бармен. Глухой на левое ухо после инцидента с петардой на День Независимости в семьдесят втором. Безобидный. Видит все, не слышит ничего, не говорит никому. Идеальный сотрудник для такого заведения.

Кармайн поднял глаза, увидел меня и кивнул в сторону задней двери. Даже слов не потребовалось. Очевидно, меня ждали.

Я прошел мимо столиков, мимо двух мужчин средних лет, игравших в карты с таким угрюмым видом, словно проигрывали не центы, а годы жизни. Потом мимо музыкального автомата «Wurlitzer», из которого Дин Мартин жаловался на то, что луна слишком похожа на пиццу. Добрался до двери в конце зала. Обычная деревянная дверь, ничем не отличавшаяся от других, если не считать двух примечательных джентльменов по обе стороны от нее.

Левый — коренастый, с шеей толще моего бедра и лицом, которое выглядело так, словно его лепили из глины и не закончили. Правый повыше, поуже, с длинным шрамом от уха до подбородка и холодными глазами человека, которому скучно между приступами насилия.

Воспоминания буксовали. Их имена не всплывали в мозгу. Но я все-таки помнил их, лица знакомые, проходил мимо них десятки раз.

— Винни, — коренастый кивнул. Не приветствие, скорее констатация факта. Ты существуешь. Мы это отметили. Проходи.

— Тебя ждут, — добавил тот, что со шрамом, и толкнул дверь.

Я шагнул внутрь, и мир изменился. Передняя часть «Везувия» была декорацией, тем фасадом, который предъявляют случайному прохожему или заблудившемуся туристу. Задняя комната была настоящим клубом. И она не притворялась чем-то, чем не являлась.

Помещение оказалось больше, чем я ожидал, метров тридцать квадратных, не меньше. Стены обиты темно-бордовым бархатом, местами потертым, местами прожженным сигаретами, но все еще хранившим остатки былой претензии на роскошь. Потолок низкий, давящий, с тяжелой бронзовой люстрой, половина лампочек которой перегорела, отчего свет падал неравномерно, создавая островки тусклого золота посреди густых теней.

У дальней стены — портрет Синатры в полный рост. Не репродукция, а настоящая фотография с автографом в тяжелой позолоченной раме. Фрэнк был молод, улыбался, держал микрофон. Под портретом — массивный письменный стол, и за этим столом сидел человек.