Книга Винсент Иванович, страница 75 – Алим Тыналин, Денис Нижегородцев

— Психология, — сказал я.

Он моргнул. Подумал.

— Надо же, — сказал он.

И больше ничего не добавил.

Константинос считал деньги долго и аккуратно, как человек, для которого это любимое занятие. Деньги лежали стопками на столе, мятые, разномастные, в пятнах табака и масла.

Он пересчитал дважды. Потом поднял глаза на меня.

— Пятьдесят семь тысяч четыреста, — сказал он.

Я смотрел на стопки.

Пятьдесят семь тысяч. Только что мне удалось за один вечер, тремя боями в подвале под прачечной, решить проблему, которую я не мог решить все предыдущее время.

— Вычти свой процент, — сказал я.

— Уже вычел, — ответил Константинос. — Это без него.

Я кивнул. Начал пихать деньги в карманы куртки, аккуратно, стопка за стопкой.

Джорджи стоял рядом и молчал. Это было подозрительно, Джорджи редко молчал.

— Что? — спросил я.

— Ничего, — сказал он. — Просто… Ты же раньше не умел так.

— Как?

— Вот так, — он неопределенно махнул рукой в сторону пятака. — Думать во время боя. Ты раньше просто бил. И тебя тоже просто били. Иногда ты выигрывал.

Иногда нет.

— Люди меняются, Джорджи.

Он помолчал.

— Мозгоправ, — сказал он наконец, с интонацией, в которой было что-то среднее между вопросом и констатацией. — Ты сейчас точно Винни Ла Руссо?

Я застегнул куртку. Похлопал себя по карману, деньги на месте.

— Кем же мне еще быть? — ответил я вопросом на вопрос.

Джорджи посмотрел на меня еще немного. Потом медленно кивнул, как человек, который решил не думать об этих странностях дальше, потому что некоторые мысли лучше не додумывать до конца.

— Пойдем, — сказал он. — Выпьем. Ты заслужил.

— Если хочешь, пей сам, — сказал я. — Мне завтра к Пистолоцци.

На улице была ночь, уже почти утро. Бронкс спал тем тревожным сном, которым спят города, не вполне уверенные в завтрашнем дне.

Где-то далеко выла полицейская сирена. Привычный звук для этих мест. Как будильник. Под ногами хрустело битое стекло.

Я шел и думал о том, что в кармане лежат пятьдесят семь тысяч четыреста долларов. Что завтра я иду к Пистолоцци. Что ребра болят серьезнее, чем я признавал вслух.

И еще о том, что когда Данте Бруно из Чикаго спросил у потолка «что это было», я ответил «психология». Это была правда. Только немного не та психология, которую он имел в виду.

Ночь. Нижний Манхэттен. Все та же холостяцкая квартирка Винни — тесная, душная, пропахшая пылью, носками и дешевым одеколоном.

Эх, Гена, Гена. Подзапустил ты свою жизнь. Когда-то ведь был отличником. Окончил школу с серебряной медалью. Институт с красным дипломом. Подавал надежды. Твое фото с лучезарной улыбкой висело на доске почета. Однажды чуть не стал даже депутатом. Муниципального совета своего района. Хотя, может, оно и к лучшему, что не стал. Это не твое.

И вот ты здесь.

Лежишь на скрипучей кровати, уставившись в потрескавшийся потолок. Рядом жужжит пропеллер древнего вентилятора. С каждым оборотом чиркая обо что-то.

В Нью-Йорке жарковато. Особенно в сравнении с Питером.

А мысли в твоей голове крутятся, будто лопасти поломанного механизма. Сегодня последняя ночь. А утром будет последний день. День долга перед мафией.

Сейчас в дом влетят шкафоподобные ублюдки Пистолоцци. Вышвырнут за волосы из кровати. Затем бросят мордой в пол. И поволокут по грязному линолеуму к дону Альдо. Не обращая внимания на крики экспрессивных баб из соседних квартир. И прочие прелестей, присущие итальянскому кварталу.