Онлайн книга «Война после победы»
|
— Архив. СД. Архив обрегруппенфюрера СС фон Грейфенберга. Где он? Кто его взял? Русские? Вы? Сосновский застонал. Вопрос был смертельным. Правда — архив у советской контрразведки, вот-вот должен быть вывезен в Москву. Ложь должна быть идеальной. Препарат размягчал волю, выдергивая из подсознания образы. Перед глазами Сосновского поплыли зеленые папки с сургучными печатями, запах сырости подвала, лица саперов, вскрывающих стальной ящик. Ложный след. Потом черный чемоданчик, тело полковника Крымова, пакет в непромокаемом брезенте, умирающий Эрих Лямпрехт, который спас архив. Он понял, что еще секунда — и он начнет описывать все так, как оно было на самом деле. Железный обруч треснул, но не сломался. Собрав остатки ясности, Михаил сделал то, чему его учили долгими ночами инструкторы перед его командировкой в Германию еще до войны — переключил регистр. Он не стал врать — врать под сывороткой сложно. Он начал выдавать правду, но правду Мольтке, а не Сосновского. Слезы потекли по его щекам. Он заговорил быстро, сбивчиво, глотая окончания, как человек, которого накрывает истерика: — Архив… я спрятал его. Это мой паспорт. Моя жизнь. Русские искали его две недели… но я… я утопил его. Подорвал трубы. Старый коллектор в районе Кнайпхофа. Вода… там вода. Он весь в воде. Я не хотел отдавать его никому. Ни русским, ни вам. Я хотел продать его. По частям. Михаил говорил о коллекторе, который был частично разрушен, о том, как вода поднялась из-за весеннего паводка, делая доступ к тайнику невозможным. Это была красивая, почти гениальная ложь. Она объясняла все: почему архив не нашли русские, почему он до сих пор цел, почему Мольтке так дорожит своей жизнью. Она была построена на реальной топографии разрушенного города, который Сосновский изучил по картам досконально. Но главное — она позволяла ему выдать волну эмоций, которая под сывороткой выглядела как чистый, неконтролируемый выплеск правды. Он рыдал, говорил о предательстве, о страхе перед русскими, перед англичанами, о том, что хочет только денег. Внутри же, под действием препарата, Михаил испытывал адские муки. Каждое слово давалось ему с таким трудом, будто он тащил на себе воз по бездорожью. Он чувствовал, как химия выжигает его резервы, как сознание плавится, но образ железного обруча превратился в образ его матери, старой женщины в далеком городе. Он держался за этот образ, как за якорь спасения, не позволяя шторму наркотика сорвать последнюю защиту… Врач взглянул на своего командира и едва заметно кивнул: объект на пределе, дальнейшее воздействие может привести к остановке сердца или необратимому разрушению психики. Англичанин задал еще несколько уточняющих вопросов о коллекторе: входы, ориентиры, номера домов, которые уже не существовали. Сосновский отвечал путано, но с той уверенной путаностью человека, который помнит все, но не может выстроить логическую цепочку из-за наркотического дурмана. Он назвал три возможных входа, два из которых были завалены, а третий вел в ловушку — в подвал, где англичан ждала лишь обрушенная стена и ничего более. Когда действие препарата пошло на спад, Михаил погрузился в полуобморочное состояние. Его оставили в покое на несколько часов, дав прийти в себя. Очнулся он на койке. Рука была перевязана заново, чистыми бинтами. Рядом стоял стакан воды. |