Книга Война после победы, страница 65 – Александр Тамоников

Михаил медленно приходил в себя, но опыт и логика подсказывали ему, что нельзя это показывать, надо подумать, понять, примерить новую линию поведения, ее логику: «Значит, не поверили! Значит, второй раунд! Так, спокойно! Мы шли через развалины с этим, у которого шрам, и с девушкой полькой. Да, точно, с резидентом у меня встреча была в подвале разрушенной казармы на Штайндамм. Хорошо, теперь главное — кто я? Я оберштурмбанфюрер Карл Мольтке, резидент СД, меня с группой оставили в Кенигсберге после отступления для агентурно-диверсионной работы. Последний неожиданный приказ касался архива СД, который дурак Грейфенбрег не успел эвакуировать — так торопился удрать.

С этим понятно, а как я выгляжу? Наверняка у меня сейчас серая, давно не бритая физиономия, глубоко запавшие глаза, левая рука перевязана выше локтя — пуля чиркнула по касательной, глубоко задев мышцу, но кость не задета. Что я знаю о настоящем Мольтке? Его детство в Дрездене, служба в СД, привычка покусывать мундштук перед ответственным звонком или в состоянии задумчивости. И главное — все агенты и помощники Мольтке из местных пособников, аккуратно выловленные советской контрразведкой, мертвы, а архив, где хранились списки спящих ячеек, фальшивые паспорта и оперативные игры Третьего рейха, исчез. Исчез, чтобы стать яблоком раздора. Англичане потеряли его из виду, как и немецкую группу тоже.

Хорошо, я всплыл неожиданно и в случайном месте. Это единственная натяжка в данной истории. Они могут предположить, что за ними следили, и это место для засады самое удобное. Там англичанам и подсунули Мольтке. Буду помнить об этом слабом месте. Теперь о себе. Я был потерян, контужен, зол и напуган. Я, Мольтке, метался по городу, скрываясь от русских. Моих людей никого уже нет в живых. Все правильно, единственное слабое место — как я оказался там, где у англичан выход в город из их убежища…»

Гулкие шаги подсказали, что он находится в каком-то большом помещении, скорее всего, в зале. Михаил шевельнулся, и боль пронзила плечо. «Я еще и привязан к стулу…»

Удар по щеке не был очень сильным, но чего-то в этом роде Сосновский ожидал. Голова мотнулась из стороны в сторону, он замычал и сделал вид, что с трудом открывает глаза. А, открыв их, увидел, что находится не в подвале, а в помещении, которое когда-то было гимнастическим залом гимназии. Высокие стрельчатые окна были наглухо забиты фанерой, отчего дневной свет казался искусственным, больничным. Посреди комнаты стоял деревянный стул с высокой спинкой, привинченный к полу. На него англичане и усадили своего пленника. Не сразу до Сосновского дошло и то, что его раздели. Не полностью, но так, чтобы он чувствовал себя психологически беззащитным. Оставили нижнее белье: кальсоны и нательную рубаху. Босые ноги стыли на пыльном полу.

Первые два часа с ним никто не говорил. Он сидел на стуле, а в углу комнаты, в полумраке, молча стояли двое. Они менялись каждые сорок минут, но их присутствие было хуже любого крика. Это хорошо знакомое Михаилу психологическое давление тишиной, и он знал ему цену. Но надо было играть — никто не поверит, что в его положении немец сможет демонстрировать каменную выдержку. И Сосновский позволял себе мелкую дрожь, нервно облизывал губы и шептал что-то по-немецки, молясь то ли Богу, то ли самому себе.