Книга Война после победы, страница 91 – Александр Тамоников

Два месяца без войны. Эта мысль не приходила, она прорастала в сознании медленно, как сквозь асфальт, разламывая его, пробивается трава. Казалось бы, до сих пор, просыпаясь в темноте, каждый привычно ждал воя сирены или далекого гула артиллерии, а засыпая, держал под подушкой табельный пистолет. Но сейчас, глядя, как под крылом, сверкая отраженным светом, извивается упитанная, спокойная река, майор вдруг остро, почти физически ощутил, что страшное закончилось. Кончилось то, что длилось бесконечные четыре года, что сжимало грудь ледяным обручем, что заставляло считать патроны и людей, которых уже никогда не вернуть.

Да, внизу, в приграничных западных районах и глухих лесах, еще рыскали банды. Они называли себя борцами за свободу, но для оперативников они были просто бандитами, недобитками, чей час пробил. Да, в тихих переулках прибалтийских городов и в западных областях еще прятались по подвалам предатели и изменники родины, те, кто успел сменить шкуру и затаиться. Работы хватало. Работы, как понимали все, будет еще много. Может быть, даже слишком много. Но это была уже не та работа. Не работа выживания, не работа на пределе человеческих сил, когда счет идет на минуты, а ставка — жизнь. Это была работа по наведению порядка. Работа победителей. И вот теперь, когда самолет, подчиняясь секретному приказу, взял курс на восток, на Ходынку, наконец-то пришло то самое чувство, ради которого стоит жить. Чувство исполненного долга.

Шелестов, не отрываясь, смотрел на бескрайний простор, залитый июньским солнцем. Там, внизу, по вспаханным полям брели крошечные люди с котомками, возвращаясь к своим пепелищам. Там дымились трубы маленьких заводов, и паровозы тянули составы с лесом и углем. Жизнь, о которой они мечтали в промерзших окопах и прокуренных штабных землянках, возвращалась. Она была еще трудной, голодной, неустроенной, но она была. И это ощущение — когда воздух не пахнет гарью, когда ночью на небе не видно зарева пожаров, когда над головой нет черного, перепаханного разрывами неба, а есть чистая, высокая синева, — наполняло грудь чем-то большим, чем просто радость. Это была тихая, суровая гордость.

— Смотри, — Шелестов тронул Буторина за локоть, указывая вниз.

Там, у слияния двух рек, прямо на лугу паслась лошадь. Белая, должно быть, сбежавшая или брошенная. Она стояла посреди зеленого разнотравья, подняв голову, и смотрела в небо. Одинокая, вольная, ничья.

— Живая, — тихо произнес Виктор, и в этом слове было больше, чем просто констатация факта. В нем было все: и конец войны, и их собственное воскрешение из тесных ящиков, и надежда на то, что все, что они везут, послужит делу окончательного и бесповоротного очищения этой земли от скверны.

Самолет, чуть покачиваясь на упругих воздушных ямах, продолжал свой путь на восток. Оперативники сидели у иллюминаторов, глядя на освобожденную землю. Ад остался позади, и они везли с собой то, что хранило память о нем. А впереди была Москва. И, глядя на то, как падает и снова выравнивается горизонт, как заживают шрамы на теле земли, они чувствовали одно из самых сложных, самых глубоких чувств, доступных человеку: чувство возвращения к жизни после того, как уже почти свыкся с мыслью о смерти. Оно было горьким, это чувство, потому что слишком многих они оставили в той, ушедшей, войне. Но оно было и великим, потому что они победили.