Книга Война после победы, страница 88 – Александр Тамоников

Шелестов ехал в середине колонны, придерживая майора, который ослаб и иногда начинал валиться из седла на землю. Лицо Савченко было бледным, как береста, с запекшейся черной коркой на разбитых губах. Он не терял сознания, но слабость была видна. Коган, как всегда, замыкал цепочку. Тропа, которую они выбрали, по мнению Савченко, должна была вывести к шоссе на Мариямполе. Но Шелестов из осторожности решил пока не выходить на открытое пространство, тем более, на шоссе. Там их, несмотря на документы, могли арестовать и доставить куда-нибудь для разбирательства. И такой шум мог выдать истинное положение дел, кто-то из сторонников-осведомителей националистов мог увидеть эту картину и сообщить своим. Нет, они шли тропой через глухой лес, а чаще совсем без тропы, ориентируясь лишь по солнцу. Странная тишина стояла вокруг. Лес словно засасывал, накрывал глухим куполом. Буторин снова остановил лошадь.

— Стой, — сделал он знак, а потом, помедлив, спрыгнул с лошади.

Остальные замерли, положив руки на оружие. Буторин постоял немного, прислушиваясь, потом двинулся вперед, глядя то под ноги, то по сторонам. Сделав еще несколько десятков шагов, Виктор раздвинул лапы большой ели. То, что он увидел, заставило его инстинктивно потянуться за пистолетом, хотя стрелять было не в кого. На небольшой поляне, где росла старая, раскидистая липа, стояла тишина иного рода — мертвая. Там, на толстых сучьях, еще держались три обрывка веревок. Но тела уже лежали на земле.

— Черт… — выдохнул Шелестов, подойдя сзади. — Снял кто-то, не выдержал.

— Или ветром оборвало, — мрачно добавил Буторин, вытирая со лба пот рукавом. — Надо осмотреть.

Это было страшное зрелище даже для видавших виды бойцов Особой оперативной группы Главного управления НКВД. Двое мужчин и одна женщина в красноармейских гимнастерках без погон. Погоны, видимо, сорвали. У мужчин петлицы были общевойсковые, у женщины — медицинские. Все трое были без ремней и обуви. Волосы, одежда, открытые части тела, видневшиеся через рваную одежду, были окровавлены, тела обезображены. Их пытали долго и со знанием дела, стремясь не просто убить, а выжать боль до конца. Лица у всех троих были синюшно-черными, с выпученными глазами, но даже сквозь этот оскал агонии проступали следы жестоких истязаний.

У одного из бойцов не хватало ушей, вместо них зияли запекшиеся раны. Второй лежал на спине, и его гимнастерка была вспорота: на груди виднелись глубокие крестообразные разрезы, сделанные, видимо, ножом, а ногти на руках были вырваны. Но страшнее всего было смотреть на женщину. Ее голые ступни обгорели — кто-то прикладывал к пяткам раскаленный металл. Гимнастерка разорвана до живота, и на белой безжизненной шее синели следы удавки, перемежающиеся следами от папиросных ожогов. Видно было, что погибшие не сдавались и не просили пощады: на губах застыла кровь, а пальцы, даже мертвые, были сжаты в кулаки.

Когана, несмотря на его опыт, замутило. Он отвел взгляд в сторону, к стволам деревьев, и тут же увидел примятую траву, гильзы от «Парабеллума» и окурки немецких сигарет — все смешалось в этом бандитском сброде, служившем когда-то у немцев, а теперь промышлявшем террором.

— Бандиты, националисты, — сплюнул сквозь зубы третий оперативник. — Их работа. Неделю, может, две висят. Запах есть, но ветром выдуло.