Книга Нарушители. Память Каштана: темный замок. Память Гюрзы: светлые сады, страница 164 – Елена Ядренцева

— Это чтобы снимать и вешать, – пояснил Гюрза, – и она на колёсиках. Как-то её отсюда и укатывали.

— Кого?

— Конструкцию. Мы её между собой так и называли. Нам на самый верх. Пойдём?

— Ты опять хочешь показать какую-нибудь гадость?

— Ну я же извинился, сколько можно! Это не гадость. Это грустно. И красиво.

Конечно же, Саша пошла за ним. Когда ещё она сможет на рассвете повзбираться по узким чёрным лесенкам – и чтобы никого не волновало, что у принцессы чёрные от пыли руки? Или от краски, не понять. Гюрза пропустил её вперёд:

— Поймаю, если что.

Да не пять же ей лет, чтобы она падала с лестниц! Папин камзол она оставила внизу, но юбки шёлковые так и шуршали по ступенькам. А на самом верху, над последней из платформ…

— Ш-ш-ш, не спугни.

Как будто она склонна производить шум. На самом верху, на потолочных балках, рядами спали стеклянные птицы – побольше и поменьше, совсем прозрачные и будто инеем покрытые. И слышался звон – очень нежный, тонкий, будто десертной ложечкой дотронулись до бокала в чьём-то ажурном сне. Даже не в Сашином – во сне, который видела бы идеальная принцесса.

А некоторые птицы были чёрными.

— Смотри, – сказал Гюрза, – это всё чьё-то горе, или чей-то смех, или злость. И это всё надо вернуть. Мы не знаем как.

— Пусть Карина их всех переколотит.

— Ты что! Какие грустные шутки. Нет, ну правда, ты же ведь светлая принцесса. Неужели ты не знаешь?

Вообще-то чьё-то горе, или сердце, или смех принято запирать за тридевять земель. И чтоб за ним приходил муж, ну в крайнем случае жена, или брат, или младшая сестра. А здесь так много…

— И вам правда есть дело до этих детей?

— Я сам был одним из таких детей. Карина сирота.

Да? А ведёт себя, как будто за её спиной человек семь столпилось старших братьев и все всегда готовы обнажить мечи. Сиротка должна быть тихой и вежливой. Да, но тебе ведь и самой, при живых-то родных, тихой и вежливой быть вовсе и не хочется. Что, если вдруг тебя лишить их – сразу станешь?..

— Как будто все истории врут.

— Они не врут. Они рассказывают, как бывало когда-то давно. Но мы-то не давно, мы-то сейчас.

— Мы все живём в «давным-давно».

— Для кого-то ещё! Для своих внуков, может быть. Но для себя-то мы в «сейчас». Так ты не знаешь, как их отогреть? Я отогрел одну, но всех так не смогу.

— Это та серая птица, да? Её ты спас?

— Ага. Сейчас за ней Карина смотрит.

— Как ты смог её отогреть, если ты тёмный?

— А что, раз тёмный – сразу минус сострадание?

Если быть честной, то всю жизнь Саша так и думала. Но этот сотворил ботинки. Показал отвратительное. Извинился. Явился за ней во владения отца. Соврал о нём.

— Зачем ты врал мне про отца?

— О чём ты?

— Только не надо думать, что я дурочка! Что, раз принцесса – сразу минус соображение? Ты мне сказал, что отец победил ночную тварь. Но он же сам…

— Так ведь себя победить сложнее всего. Я не соврал. Если бы он её не победил, мы бы сейчас с тобой не разговаривали. Он и меня от неё спас, и Карину тоже.

— И мне дал нож.

— Вот видишь! И матери твоей велел уйти, чтобы она не мучилась так больше. Извини, что такое говорю.

Ну разумеется.

— Я не просила тебя о сочувствии.

— А я и не лезу с ним. Я говорю как есть.

Пыль, пыль и никакого чеснока. И птицы спят. Где-то в Садах проснулись дети.