Книга Фуга, страница 77 – Елена Ядренцева

Яблоко развалился на кровати, не потрудившись ни снять покрывало, ни стащить с ног ботинки, ни раздеться. Таким Роуз его и помнила – с неровной челкой, ломким-ломким, мальчиком. Когда Приют едва начинался и ночи за окном казались белыми, Роуз проскальзывала иногда в мансарду к Яблоку. Рысь в зале объяснял людям, как жить, а Роуз брала Яблоко за руку, ложилась рядом, закрывала глаза и застывала. Ей снились одни и те же сны, и в этих снах они с Яблоком целовались, спешно, жадно. Грех ли ласкать камень, воспоминание, морскую соль? Ночи мелькали, как пейзажи за окном поезда, Роуз держала руку Яблока и думала, что на свой поезд опоздала.

Нынешний Яблоко не открывал глаз, не шевелился и говорил все тем же скрипучим, скучным голосом:

— Кто снова пришел и не дает мне спать? Да неужели?

Роуз уселась на кровать в изголовье, растрепала белые волосы. Яблоко хмыкнул и открыл глаз.

— Что ты мне скажешь? Что не нужно пугать девочку? И твой Рысь, кстати, верит, вот забавно.

— А давай ты не будешь приплетать Рысь.

— Не я же с ним сплю.

— Не я же хочу съесть Щепку.

— Ай какие мы грозные, диву даешься…

Пахло нежилым домом и сигаретами – окурки Яблоко разбрасывал повсюду. Роуз бездумно раздавила один носком туфли. От тишины закладывало уши.

— Где твои осы?

— Ты же их не любишь?..

— Но ты скучал по ним.

— Понаприписывают мне нормальных чувств…

Роуз вдруг поняла, как это будет: она вернется сюда через год, четыре, десять, вот у нее появляются морщины, круги под глазами все темнее, а Яблоко не меняется. Он наконец сел, взглянул, не щурясь, поправил подушку.

— Что ты хочешь?

Если бы она знала!.. Тишины. Ясности. Расплакаться. Ребенка. Спросила про другое:

— Просьба в силе?

— А у меня к тебе была какая-то просьба?

«Ты эту просьбу высказал во сне. Почем мне знать, была она или нет!»

— Да, – сказал Яблоко, – просьба, конечно, в силе, если тебе все еще нравится такой расклад.

Глаза у него на мгновение стали синими.

— А я вам говорю, – сказал судья довольным голосом и положил себе еще паштета, – я говорю, что это добром не кончится.

Томас рассеянно взял с блюда виноградину и посмотрел на свет. Закинул в рот.

— Вот-вот, – закивала Инесса, косясь на Томаса. – Приют, конечно, понятно кто строил, а все-таки вот так их выделять…

Томас пожал плечами, съел еще одну виноградину. Здесь никогда его не слышали и вряд ли вдруг начнут. Он и сидел здесь только потому, что так положено – отец сидел и дед… Тоже, наверное, щурились на окна, прикидывали, выглянет ли солнце, смотрели на спинки стульев и цокали языком – не вслух, так мысленно. Резная мебель, бархатные шторы, уже не блеск, еще не запустение.

Томас повернулся к судье, чтобы спросить хотя бы что-то:

— А вы не знаете… простите, вы не знаете, где сейчас Анна?

Судья не спеша дожевал паштет, ответил:

— Обещала скоро прийти. Она вам зачем?

Да ни за чем, в общем-то, кроме того, что без нее смертельно скучно. Они сидели неполным составом Неравнодушных К Судьбе Города Людей и что-то обсуждали, как обычно. Ну как что-то… Приют – закрыть, детей – а кстати, вот куда детей?.. Ему, мастеру, впредь быть осмотрительней. Минута за минутой, час за часом, раз за разом и год за годом одно и то же. Адвокат в темно-синем, судья в сером, кувшины с соком, матери в вуалях. По идее он, как мастер, должен все собой скреплять, но сил хватает только не зевать совсем уж в голос. И сквозняки еще… Он стал думать о Роуз, но Роуз здесь появляться не желала даже в виде воспоминания – и правильно делала. Можно еще думать о Щепке, только раздумья эти не то чтобы очень радостные.