Книга Мальчик и его маг, страница 84 – Елена Ядренцева

— Да кто сказал, что пришлось бы отвыкнуть? Ты дура? Кто сказал? Я королева, хочу и решаю. Почему я должна лишаться дружбы только из-за того, что Арчибальд тебе что-то напел, а ты даже не удосужилась спросить? Думаешь, у меня много друзей? Думаешь, мне здесь весело одной, да? Очень весело.

— Яна, никто не говорит, что тебе радостно, — ты вступил будто сразу с середины, будто бы этот разговор повторялся не в первый раз. — Это вообще ни разу не та жизнь, которую мы все хотели жить. Но рушить старое с размаху мы все пробовали, и все помнят, что получилось.

Я не помнил. Ты посмотрел на меня в первый раз за вечер и сказал:

— Ирвин, пожалуйста, иди спать. Я понимаю, издевательски звучит, но веселее тут не станет, а грустнее — может. Дворец направит тебя сам.

Я сказал:

— Хорошо, — но спать не пошёл. Если дворец умеет направлять и если он послушен моей воле, он сможет привести к твоему опекуну.

И он привёл. Тёмная дверь сперва сделалась прозрачной, а потом вовсе исчезла, и твой опекун сказал:

— А, Ирвин, здравствуй. Проходи, конечно.

Я шагнул через порог — и дверь вновь воплотилась за моей спиной. Твой опекун, чуть сгорбившись, сидел на стуле с высокой спинкой и играл в шахматы. Стул напротив него был пуст. Когда я вошёл, над доской взмыла чёрная ладья, покачалась в воздухе и медленно, чуть подрагивая, подплыла к белому коню. За белых был твой опекун. Ладья зависла рядом с конём и там парила, пока твой опекун меня рассматривал.

Я рассматривал не его, а кабинет. Здесь были полки с книгами, и на одной из полок — модель корабля. На другой — блюдо с нарисованной на нём отрубленной головой. Из обрубка шеи капала нарисованная кровь и блестела, как настоящая. Я никогда не видел столько красивых и сложных вещей одновременно. Даже часы тут были не просто со стрелками, а с золотыми солнцем и луной, которые медленно двигались по кругу. Вещи как будто были мне не рады — как будто здесь вообще не место было для живых. Книги с красным и золотым тиснением на корешках, часы, блюда и статуэтки как будто бы смотрели с осуждением — чего-то ждали. Я спросил:

— Можно сесть?

— А, хочешь продолжить партию? Можно нам?..

Ладья в последний раз качнулась около коня и вернулась на прежнее место. Твой опекун кивнул на пустой стул. Самым странным мне казалось спокойствие. Я понял бы, если бы твой опекун мучил тебя от злости, — злиться и я умел, и иногда, когда ты замолкал и ни полслова не мог мне ответить на мои вопросы, я уходил, чтобы ничем в тебя не кинуть. Но твой опекун был доброжелателен, словно всё, что творилось в зале, в порядке вещей. Я вспомнил, как ты задыхался, и ответил:

— Нет, спасибо, я не хочу доигрывать. Хочу поговорить.

— Да? Начинай.

Он выглядел неопасным. Безобидным. Как будто всю жизнь прожил среди книг. Я вдруг подумал, что, если позвать его в лес или на луг, он испугается неба, как я пугался в детстве. Может, поэтому он и набил кабинет вещами — потому что боялся мира вне дворца. Будто бы он хотел, чтобы мир полностью зависел от него. Ветви качаются, хотим мы этого или нет, и листья падают и трепещут; крохотные детёныши пищат и тычутся в ладонь, и некоторые умирают, даже если ты постарался заменить им мать. Во внешнем мире слишком много неизбежного; вещи можно отлаживать, перебирать, чинить. Я не уверен, что тогда думал именно так, но точно чувствовал что-то в этом роде. Захотелось замедлиться и затихнуть, и, может быть, самому превратиться в вещь, и, разумеется, я этого не сделал. Ненавижу, когда решают за меня.