Книга Ненавидь меня нежно, страница 109 – Морана Ран

Я метнулась к кровати, нырнула под одеяло, притворилась спящей, заставила себя дышать ровно, глубоко.

Дверь открылась.

Клим вошел в комнату, и я чувствовала его присутствие, его взгляд на своей спине.

Он разделся.

Он лег рядом.

Он обнял меня, притянул к себе, уткнулся носом в мои волосы, и я чувствовала его дыхание, теплое, ровное, спокойное, и это было невыносимо, лежать в его объятиях, чувствовать его тепло, его заботу, его нежность, и знать, знать наверняка, что этот же человек только что раздавил другую женщину, растоптал ее, уничтожил, не моргнув глазом.

Я не спала всю ночь.

Я лежала, притворяясь спящей, и смотрела в стену, и задавала себе этот вопрос снова и снова, пока за окном не начал расцветать рассвет, пока снег не перестал кружиться в своем бесконечном танце, пока утро не вступило в свои права.

Потому что, я знала.

Если вдруг он не решит для себя, он будет со мной таким же.

И я не знала, что мне делать с этим знанием.

— Громова, задержись.

Я замерла, когда голос Эдельштейн разрезал гул пустеющей аудитории.

Я заставила себя медленно, спокойно сложить тетради в сумку. Не оборачиваться. Не показывать, что мне есть чего бояться. Только когда стихли последние шаги и дверь за потоком закрылась, я подняла голову.

Эдельштейн стояла у окна. Солнце било ей в спину, превращая лицо в темный, нечитаемый силуэт. Руки скрещены на груди. Поза, которую я выучила на ее же лекциях закрытая, доминирующая.

— Подойди.

Голос ровный. Без эмоций. Это пугало больше, чем если бы она кричала.

Я подошла. Остановилась в паре метров от ее стола. Пульс тяжело и глухо бился под ребрами.

— Садись.

Она кивнула на стул напротив. Я села, выпрямила спину так, что позвонки хрустнули. Сложила руки на коленях. Лицо, ледяная маска, которой меня научил этот проклятый Атлас.

Эдельштейн молчала долго. Слишком долго. Она рассматривала меня так, будто я была экспонатом в музее редким, но не особо ценным.

— Ты знаешь, кто такой Александр Зарницкий? — наконец спросила она.

— Отец Клима, — ответила я.

— Он звонил мне неделю назад. Интересовался тобой. Конкретно, твоими отношениями с его сыном.

Внутри все сжалось в тугой, холодный узел. Я промолчала.

— Знаешь, что он сказал?

— Догадываюсь.

Эдельштейн резко склонилась ближе. Ее глаза, впились в мое лицо.

— Он сказал, что ты неподходящая компания для Клима. Что твоя семья, конечно, уважаема, но недостаточно, чтобы претендовать на союз с Зарницкими. Что ты, отвлекающий фактор. Что ты мешаешь ему учиться, строить карьеру, думать о будущем.

Каждое слово падало на плечи тяжелым грузом. Но, я молчала.

— И он попросил меня присматривать за вами. — Эдельштейн сделала шаг ближе. — Докладывать. О каждом вашем контакте, каждом разговоре, каждом вечере, который ты проводишь в его комнате. Или он в твоей.

Воздух в аудитории стал вязким, как патока. Я смотрела на Эдельштейн и видела в ее глазах что-то странное. Не враждебность, не презрение. Скорее усталость.

— И что вы ему сказали? — спросила я тихо.

Она усмехнулась. Коротко, безрадостно.

— Я сказала, что Атлас, не детский сад. Что мои студенты, взрослые люди, и их личная жизнь не моя забота, пока она не влияет на учебу. Что докладывать о том, кто с кем спит, я не нанималась.

Я моргнула, этого я не ожидала.