Книга Минута до Бруклина, страница 173 – Марк Алонский

Мы целовались долго. Я вцепилась в плечи Тима пальцами, чтобы удержать равновесие. Когда мы разорвали поцелуй и я попыталась встать, Тим затараторил, не желая выпускать меня из объятий.

— Только не говори, что уйдешь сейчас! Ева, я… Я постоянно чувствую себя так, как будто у меня лихорадка. Я как будто с ума схожу. Я смотрю в твои уставшие зеленые глаза и становлюсь совершенно бессмысленным. Все смыслы в тебе, понимаешь?.. Ты такая красивая! Самая красивая девушка на свете! И когда ты горбишься над своими рисунками, портишь свою точеную спину, мне совершенно… Да ты постоянно где-то не здесь! Я так счастлив, когда удается забрать тебя «сюда», поставить на землю двумя ногами так, как я на ней стою…

Я вывернулась из его хватки и встала во весь рост. Ветер и алкоголь повели меня в сторону, я сделала два неуклюжих шага к краю крыши.

Неожиданно, опережая поднявшегося с бетона Тима, меня схватил Генри, оттащив от края.

— Осторожнее, — зашипел он мне в затылок. — Если ты разобьешься вместе со своим прекрасным лицом, тебя будет совсем не за что любить.

Я протрезвела вмиг.

Генри разжал стальные объятия и отпустил меня. Подскочивший к нему Тим что-то злобно выкрикнул.

Все на крыше смотрели на меня. Даже Лиза выбралась из алкогольной комы и приподнялась на локтях, пытаясь понять происходящее. Я скользила взглядом по лицам своих друзей, не задерживаясь ни на ком, и словно не узнавала их. Как будто смотрела сквозь толщу воды или толстое мутное стекло.

Эмма улыбалась, Брюс улыбался. Тим кричал на Генри на языке, ставшем мне недоступным.

Я повернулась в сторону ночных огней. Бруклин звал меня. Если я лишусь своей красоты, КОГДА я лишусь ее, только ОН будет принимать меня такой, какая я есть.

Мне казалось, что чернота окутала мои плечи, словно вуалью. Я обняла себя руками, жалась в ответ к этой могучей силе. Темнота сдавила меня крепче, чем стальная хватка Генри. Стало тяжело дышать. Хотелось подчиняться.

Я закрыла глаза, и ночной город подо мной сменился бруклинскими крышами, такими прекрасными и непохожими друг на друга, что я испустила восторженный вздох. Вдруг мое черно-белое видение разбавили вкрапления фиолетового цвета. Сначала фиолетовым стал маленький крестик на вершине часовни, потом несколько окон небоскреба, возвышающегося над остальными крышами.

Мой Бруклин всегда был черно-белым. Это видение было чем-то неслыханным.

Крыши приняли окончательный вид. Фиолетовых деталей было немного, но они придали развернувшейся панораме еще большую тайну. Фиолетовый цвет был подарком моего идола. Он показал мне то, на что я бы никогда не осмелилась сама.

Передо мной развернулся совершенный вид. Мне хотелось смеяться и плакать от счастья, но я не двигалась, жадно рассматривая каждую крышу. Запоминая. Съемка велась на мои глаза и память, и я молилась, чтобы аппаратура оказалась надежной.

Меня выдернули из наваждения насильно. Кто-то, и уже давно, тряс меня за плечи.

Я распахнула глаза и увидела лицо Тима. В нем совсем не осталось того недолгого очарования. Мне не хотелось смотреть на лица. Мне хотелось видеть перед собой только крыши.

— Ау! Ева, прием! Ты в порядке?

— Я пойду домой.

— Как домой?.. Давай я провожу…

— Пожалуйста, — ответила я с блаженной улыбкой. — Не нужно. Я хочу рисовать. Я отправлюсь домой и буду рисовать всю ночь напролет.