Книга Минута до Бруклина, страница 175 – Марк Алонский

Я застряла в чертовом цикле. Короткое воодушевление, граничащее с наслаждением, быстро сменялось яростью и отчаянием. Чем ближе был рисунок к завершению, тем уродливее казалась работа. Я доводила крыши до конца только потому, что верила, что смогу сложить пазл идеально. Он не складывался. Снова и снова. Я принималась рисовать заново, и первые наброски светились божественным сиянием. Я приближалась к середине и начинала чувствовать себя искалеченной. Я завершала работу и швыряла рисунок в сторону, даже краска не успевала высохнуть. Я чувствовала себя бездарностью, потом чувствовала себя мессией. Хотелось выть от одиночества, а потом бить себя кулаком в грудь, крича, что мне никто не нужен.

(независимая до тошноты)

(независимая?.. смешно)

Последние дни в одиночестве я снова начала волноваться о своем рассудке.

Каждый новый белый лист жег мои глаза, словно полуденное солнце. Я спешила закрасить его, но моей скорости было недостаточно. Я чувствовала его беспощадный жар, а моя кожа быстро покрывалось мелкой испариной. Глаза к середине дня становились красными и суетливыми. Спина болела от постоянного напряжения. В голове что-то скрипело, словно гнилая виселица. И порой действительно хотелось повеситься, не выдерживая этого напряжения, этих нежных, истеричных, раскаленных до бела чувств. Я была в отчаянии, листы липли к моим вечно мокрым ладоням, как бредовые мысли липли к черепной коробке. Мне хотелось свежего ветра и запаха асфальта после дождя, но я продолжала сидеть в четырех стенах, отказываясь признаться в очередном поражении.

(я нарисую ЕГО идеальным, и все изменится, нарисую, и все изменится, нарисую…)

Самые удачные рисунки я стала вешать на стены. Остальные валялись где попало. Я ходила по ним босыми ногами, иногда переживая, не было ли это кощунством с моей стороны.

Скоро рисунков стало так много, что они закрыли собой полы в квартире. Я могла бы убрать их в шкаф, разложить аккуратными стопками, но не позволяла себе отвлекаться на ерунду. Я ела раз в день, чтобы не тратить ни одной лишней минуты зря, и рисовала до тех пор, пока со мной не случилась истерика. Я упала без сил и рыдала взахлеб, окруженная бесконечными крышами, абсолютно ничтожная перед исполином, бруклинским богом. Я была той самой улиткой из старого хокку, что медленно-медленно взбиралась по Фудзияме.

(ей никогда не достичь вершины)

(мне тоже)

— Я сильная, но не всесильная! — плакала я, свернувшись эмбрионом на полу, в несколько слоев устеленном бесконечными крышами.

(я не могу никому дать того, чего он желает. ни себе, ни ЕМУ, ни друзьям)

(ни Салему)

(ох, нет. только не эти мысли)

Я позволила себе выплакать все. Потом принесла с кухни мусорные мешки и засунула в них все рисунки, что не нашли себе место на стенах.

Моя голова горела и, казалось, вот-вот лопнет, как спелая виноградина под ногой. Мне нужно было забыться, ни о чем не думать, вдохновиться снова. Я исчерпала себя, но стала не пу-стой, а непосильно тяжелой, рискующей провалиться в саму себя под этой тяжестью, как остывшая планета.

Улица встретила меня стеной из дождя. Непогода зализывала пожар в моей голове шершавым языком. Чем дольше я стояла под дождем, тем яснее становились мысли.

Мне так хотелось вырваться из цикла, хотя бы на чуть-чуть.