Книга Минута до Бруклина, страница 210 – Марк Алонский

(ты даже холст не готов испортить под страхом обидеть Еву, о каком сражении ты можешь говорить?)

Глубокой ночью я, шатаясь, вышел на улицу. Внутри меня зрела новая песня. Она рвалась наружу, как вопль рвется из сорвавшегося альпиниста. Мысленно я держал самого себя за горло. Или это Ева держала меня, для этого ей совсем не требовалось находиться рядом.

Ночной район был неправдоподобно тих и пуст. Я шарахался между зданиями и шептал себе под нос:

— Пошел ты, Бруклин, пошел ты…

* * *

Алкогольный сон не мог быть чутким, но в ЕЕ присутствии отменялись земные законы.

Я услышал, как тихо закрылась дверь, и вскочил с постели. Уже рассвело, и солнце покрыло комнату нежной позолотой.

От ЕЕ возвращения сердце-предатель тут же начало колотиться как бешеное.

(приятель-предатель, мы же все равно ничуть не меньше любим ее, верно?)

Ева вешала косуху на крючок, когда я появился в коридоре. Когда мы встретились взглядами, она вся сжалась, словно я мог ее ударить.

— Прости меня, — сказала она слабым голосом.

Это был голос человека, который говорил всю ночь и остался без сил, либо, наоборот, молчал слишком много часов.

— Где ты была? — спросил я, придавая своему голосу утрированное равнодушие.

— Ходила по городу.

— Я тоже ходил. Все то время, пока тебя не было.

— Я не смогла сопротивляться, — сказала Ева почти шепотом.

Мы замолчали. В звенящей рассветной тишине я вдруг почувствовал, что настал тот момент, когда Ева расскажет мне все.

Она обняла себя руками и опустила голову, скрывая лицо за распущенными волосами. Больше всего на свете мне хотелось сорваться к ней и стиснуть ее в объятиях. Но я не шевелился.

— Я не просто ушла, я выбежала из квартиры. Если скажу тебе, что я не пыталась бороться — это будет чистейшей ложью. Я держалась до последнего, пока ОН не довел меня до самого сладостного исступления. Я держалась за тебя, Салем, как за спасательный круг.

— Разве ты пыталась меня разбудить?

— Нет. Я вообще не помнила о том, что ты со мной в одной комнате. Но я вцепилась в тебя мысленно, как и всегда, когда прилив так силен, что отрывает меня ото всех берегов.

Я опешил. Я не мог поверить в услышанное.

(всегда? за меня? это шутка?)

(всегда держалась за меня?!)

— Расскажи мне все. Я прошу тебя. Почему ты не написала мне ни строчки? Что происходило с тобой все эти дни?

— В следующий раз я попробую тебя разбудить, — невпопад сказала Ева, а потом вдруг сорвалась с места и бросилась ко мне.

Она прижалась ко мне всем телом, обвила меня руками и затряслась в бесшумных рыданиях. Я обнял ее в ответ, уткнулся носом в волосы и ощутил ее всю в этом запахе. Ева пахла яблоками, так же как и три года назад. А еще я почувствовал запах черных карандашей и чистых альбомных листов, кофе, сигарет, запах весны и почему-то мокрого асфальта. Ева вся была соткана из этих запахов, они были такими яркими, словно кто-то разбил флакон с духами в этой комнате.

(ха-ха, она не могла не пахнуть карандашным грифелем и белыми листами, точно нет)

Она плакала. Я гладил ее по спине до тех пор, пока она не начала дышать тихо и ровно.

— Я расскажу. И покажу тоже, — объявила вдруг Ева, высвобождаясь из моих объятий, — но сначала давай позавтракаем. Одевайся.

* * *

— Ничего из ряда вон, да? — спросила Ева, перекрикивая рев мотора тачки, что явно превышала скорость.