Книга Минута до Бруклина, страница 258 – Марк Алонский

— Я слышал, что угрозы жизни нет.

— Я тоже слышала. Но я все никак не могу перестать думать о том, ЧТО могло бы произойти. Эта картина стоит у меня перед глазами…

Она замолчала. Я был благодарен, что она не стала описывать мне страх смерти. Я воспринял бы это как тавтологию.

— Расскажи мне, что ты чувствуешь, — попросила она.

— Не задавай мне такие вопросы.

— Ты так сильно злишься?

— Непередаваемо. На этот снег, на этот город, на тебя, на себя… Больше всего на себя.

— Тебя так злит, что ты сорвался в Чикаго, решив, что я мертва? Я могу тебя оправдать, если тебе станет легче от этого. — Ева подняла голову.

— Избавь меня…

— Мы все-таки были близки, — зеленые глаза Евы прожигали меня. — Нет ничего постыдного в том, чтобы приехать к когда-то близкому человеку, узнав о таком происшествии.

— Ничего постыдного, — я кивнул несколько раз. — Конечно, нет. Ты не понимаешь, что я испытываю.

— Я хочу узнать, но ты не говоришь.

(к черту все. раз судьба столкнула нас лицом к лицу, давай используем эту возможность, чтобы поставить окончательную точку. никаких многоточий больше, черт возьми)

— Представь, что со всех сторон кричали бы: «Пожар! Кто-то остался там, в огне! Пожар!» Эти крики превращаются в гвалт, а ты, ты знаешь, КТО остался в пожаре. И ты бросаешься навстречу огню без оглядки, абсолютно не готовый к страшным исходам, но не имеющий никакого выбора. И когда твое отчаяние и истощение от страха достигают максимума, вдруг выясняется, что пожара нет. Ни уголька, ни искорки. И этот кто-то, охваченный пламенем, на деле даже пальца не обжег… Меня всего через мясорубку пропустили, так я себя чувствую. И когда я увидел тебя целой и невредимой, лучше мне не стало.

— Для чего ты превратил аварию в пожар?

— Это хороший вопрос. Наверное, на подсознательном уровне я хотел и хочу, чтобы все между нами сгорело дотла. Чтобы был только пепел и чтобы я стал окончательно свободен.

Ева вздрогнула и резко отвернула лицо, как если бы я влепил ей пощечину. Она стояла в такой позе, не шевелясь, долго.

Вплоть до того, пока я не зашевелился сам, зачем-то сделав короткий шаг ей навстречу.

Она шагнула в сторону.

Не вперед, не ко мне. В сторону.

— Почему ты еще здесь? — спросила она.

— Я не знаю. Дождусь новостей о твоей подруге и, наверное, пойду.

Где-то оглушительно хлопнула дверь в палату, так мне показалось, так сильно были оголены остатки моих нервов. Это было похоже на разорвавшийся снаряд. Я, дойдя до скамейки у стены, приземлился на нее, как подкошенный. Ева так же тяжело опустилась на нее с другого края. Кажется, она тоже была потрясена звуковой волной. Кажется, ее нервы тоже были ни к черту.

Я подумал, что закрыл бы ее своим телом от любого взрыва, и снова разозлился на весь мир за эти мысли.

Молчание было некомфортным, и его ничто не прерывало. В больнице снова стало тихо, как в морге. Где-то очень далеко, может, даже на этаж выше, зашелся кашлем пациент, а потом снова наступила тишина.

(чего я жду?)

(я жду удобного момента. да, я все-таки не мучитель. прощальные слова подождут. пусть поговорит с подругой, пусть убедится, что с ней все в порядке. и вот тогда мы поговорим, и я выскажу ей все, что смолчал тогда, по телефону… даже если ей плевать на мои пожары и на будущее пепелище, я не хочу устраивать все это сейчас, когда ей и так нелегко)