Книга Минута до Бруклина, страница 259 – Марк Алонский

(но все же сделаю это, когда придет время)

(эй, Салем-из-прошлого, ты можешь вообразить подобное? сидеть рядом с НЕЙ в тишине и ждать момента, когда можно будет облечь всю свою боль в слова и швырнуть ЕЙ в лицо? как тебе такой сценарий будущего, Салем из прошлого? ты бы наверняка сказал, что я выжил из ума. только ты, из прошлого, еще бродишь в дыму неизвестности, обожествляя и оправдывая ЕЕ. тебе только предстоит узнать, как звучит «мне никто не нужен» из ее уст. тебе лучше хорошенько подготовиться к пустоте ее квартиры, в которой ты будешь сидеть, брошенный ею в обмен на эфемерный Бруклин. и, конечно, тебе только предстоит получить письмо от нее, в котором она раскроется с таких сторон, которые просто несовместимы с твоими светлыми идиотскими фантазиями)

(все впереди, Салем из прошлого. и я тебе совсем не завидую)

Нужный мне момент никак не наступал. Утро в больнице начиналось рано, за окном еще стояла заснеженная темнота. Зажегся дополнительный свет, медработники принялись сновать туда-сюда. Заспанные пациенты строем выходили из палат на процедуры. В больничном свете их кожа казалась нездоровой и пепельной.

Я бросил быстрый взгляд на Еву. В этот момент она бросила такой же быстрый взгляд на меня. Я увидел залегшие под ее зелеными глазами черные круги от недосыпа и отвернулся. Она все равно была красивее всех на свете. По-прежнему. Как всегда.

Когда пришел доктор, Ева проскользнула в палату вслед за ним. Они оставались там долго, а когда вышли, Ева улыбалась, не сдерживая радости.

— Я схожу за едой и цветами, — сказала она мне, но я поймал ее за руку.

— Я сам схожу. Хорошо? Какие она любит?

— Эмма… Не знаю, если честно. Просто возьми букет побольше, — ответила Ева сдавленно, осторожно высвобождая руку. Ее улыбка мгновенно испарилась.

Все утро я придумывал самому себе поручения и незамедлительно бежал их исполнять. Сначала мне показалось, что я принес мало фруктов, потом захотелось кофе, потом кончились сигареты. С Евой мы ходили курить по очереди и не говорили ни о чем, кроме состояния Эммы, да и то в общих фразах. После обеда на самочувствии начала сказываться бессонная ночь. Я сходил в магазин еще дважды и по возвращении застал Еву спящей на скамейке.

Мое сердце болезненно екнуло от нежности. Измученный внутренней борьбой, отсутствием сна и асфиксией желаний, я сел на противоположную скамейку и закрыл глаза. Я быстро провалился в поверхностный сон, в котором видел со стороны, как склоняюсь над спящей Евой и мой шепот превращается в сплав из ненависти и любви, из жажды и обиды.

Я просыпался сотню раз оттого, что затекала шея или от громких голосов в больничном коридоре. Ева все так же спала напротив, не меняя позы, скрыв половину лица за волосами. Просыпаясь, я спрашивал себя: почему же чудо, в котором никто не погиб, в котором мы столкнулись лицом к лицу, не принесло мне никакого облегчения, а, напротив, раздавило окончательно?

Финальный раз меня разбудила медсестра, попросив подойти к телефону. Крис спрашивал, когда я планирую приехать в отель. Я пообещал быть завтра с утра и попросил не трогать меня сегодня больше. Когда я опустил трубку на рычажки, рядом возникла Ева.

— Тебе нужно идти, Салем, — утвердительно сказала она.

— Сегодня ты тоже останешься здесь?