Книга Минута до Бруклина, страница 39 – Марк Алонский

Она замолчала, словно решив, что сказала слишком много. Она, указывая на очертания будущих крыш, начала нервно стучать пальцем по листу с наброском.

— Что будет, — осторожно спросил я. — Когда ты нарисуешь его таким, каким он и должен быть?

Ева вытащила из папки другой рисунок, детально прорисованный, но не законченный. Два пустых места, обрамленные крышами, уставились на меня, словно глаза.

— Я не знаю. Мне каждый раз кажется, что я подобралась совсем близко. Минута до совершенства, всего минута.

Но я сижу над листами час, два, сижу месяц, сижу не первый год. А финальной версии Бруклина так и нет. Оно не покидает меня, это ощущение. Может быть, я никогда не нарисую так, как надо. Только кому надо именно так?

Я задохнулся от восторга.

Все происходящее — ни черта не розыгрыш. Я осознал себя в этой комнате, совсем рядом с Евой, перестал рассматривать пространство «из-за собственного плеча». Стал цельным. Я действительно был здесь, рядом с той, о которой грезил годами. Она дуально посвящала меня в тайну Бруклина: так, словно ей это ничего не стоило, и так, словно рисковала абсолютно всем.

Ева снова замолчала. Я едва сдерживался, чтобы не рассмеяться от счастья. Потому что ОНА была СТРАННОЙ. Ее грызло нечто, что она окрестила Бруклином. Нечто такое, что заставляет просыпаться среди ночи и делать то, что ОНО прикажет. Мне было так знакомо это подчинение.

Это нечто обладало сакральным смыслом для Евы. Оно могло вытеснить все прочее из ее жизни, заслонить любое событие.

Правда, открывшаяся мне, потрясала. Я не мог скрыть волнения и спросил:

— Он мучает тебя? Бруклин?

Ева взглянула на меня. Я знал, что она увидит, но сейчас это было неважно.

(ответь мне, пожалуйста, только честно)

— Не всегда. Я нахожу в нем спасение, — она слегка поморщилась. — От всего, что меня окружает. Но погружение в рисование… Чувство приближения совершенного Бруклина изводит меня. Он всегда рядом и всегда ускользает из-под карандаша. Это какая-то извращенная форма игры в догонялки… Тебе холодно? — спросила она, вероятно, заметив, как меня трясет.

— Нет, — я помотал головой и заулыбался. — Я просто знаю, о чем ты говоришь. И мне так приятно, что… Нет, я не знаю, что можно ощущать, одновременно рисуя идеал и отдаляясь от него. Но я знаю, как талант может изводить.

— Талант?

— Талант, конечно, талант! — горячо воскликнул я. — Ты же потрясающе рисуешь, и это зажигает тебя. Что это, если не… что-то типа дара?

— Одержимость, — Ева смотрела на меня не моргая, ее лицо сделалось каким-то слишком взрослым и сосредоточенным.

— Одержимость, — повторил я, пожимая плечами. — Пусть так. Да, может быть, это даже более подходящее слово. Ты…

— Ты сказал, что знаешь, о чем я говорю, — она перебила меня, и в этот момент мою улыбку смыло. — Откуда?

Качели, на которых я только что поднялся к небу, полетели вниз.

Я почувствовал, как тело налилось горячим свинцом. Мое лицо исказилось против воли. Еве нужна была правда в обмен на ее правду. Все мое тело воспротивилось этому.

(СОВРИ)

Соврать было бы очень просто, сказав, например, что я тоже рисую. Нужны будут доказательства — да запросто, я ведь и вправду иногда что-то чиркаю. Только этим я абсолютно точно не одержим.

Сказать правду о музыке было все равно, что отдать Еве и гитару, и тетрадь, добавив: «Делай с ними все, что захочешь». Так я ощущал этот момент.